Вильям Вильсон

В течение небольшого промежутка времени он задолжал мне крупную сумму, и затем, выпив залпом стакан портвейна, сделал то, что я заранее предвидел, а именно предложил удвоить ставку, достигавшую и тогда уже больших размеров. Постаравшись очень искусно сделать вид, что я против этого, я согласился на его предложение только тогда, когда мой повторный отказ вызвал с его стороны по моему адресу такие резкие слова, благодаря которым мое согласие имело вид желания сделать ему назло. Результат получился такой, какого я и ожидал: моя добыча запуталась окончательно в расставленных для нее сетях – менее чем час его долг учетверился.

Уже с некоторого времени я заметил, что лицо его утратило краску, которая была вызвана выпитым вином: а в данный момент я с удивлением увидел, что оно страшно побледнело. Я говорю «с удивлением», так как я собрал о Глендиннинге точные сведения, на основании которых я считал его настолько богатым, что проигранные им суммы не могли, как я предполагал, серьезно беспокоить и так сильно взволновать его.

Самое простое объяснение, которое естественно пришло мне в голову заключалось в том, что на него сильно подействовало выпитое им вино; и я скорее с целью сохранения моей репутации в глазах моих товарищей, чем желания показать свое бескорыстие, стал решительно настаивать на окончании игры, когда несколько слов произнесенных стоящими вблизи меня, и восклицание Глендиннинга, выразившее полное отчаянье, дали мне понять, что я окончательно разорил его при условиях, сделавших его предметом общего сожаления.

Трудно сказать, как бы я решил поступить в данном случае. Печальное положение моей жертвы навеяло на всех замешательство и грусть – в течение нескольких минут царило полное молчание, во время которого, я чувствовал, как мое лицо пылает под презрительными и укоризненными взглядами, бросаемыми на меня моими еще не окончательно закоренелыми в пороке товарищами. И я должен сознаться, что с моей души моментально спала невыносимая тяжесть благодаря внезапному и странному обстоятельству, прервавшему это невыносимое для меня положение.

Тяжелые половинки дверей вдруг раскрылись настежь с такой силой и быстротой, что все свечи потухли сразу, как по волшебному мановению. Но при угасающем свете мне удалось заметить, что вошел какой-то незнакомец почти одного роста со мной, плотно закутанный в плащ. Когда наступил полный мрак, мы могли только чувствовать, что он находится среди нас. Но раньше, чем кто-либо из нас пришел в себя от удивления, которое произвело на нас это неожиданное вторжение, мы услышали голос непрошенного гостя:

– Джентльмены, – сказал он очень тихим, но ясно различимым, хорошо мне знакомым голосом, проникавшим до мозга моих костей, – джентльмены, я не буду просить у вас извинения за мое поведение, потому что, поступая таким образом, я только исполняю мой долг. Вы без сомнения, не знаете настоящего нравственного облика лица, выигравшего огромную сумму в экарте у лорда Глендиннинга. Я хочу вам предложить очень легко исполнимое и верное средство для получения очень важных сведений по этому вопросу. Рассмотрите, пожалуйста, внимательно подкладку обшлага его левого рукава и те небольшие свертки, которые вы найдете в обширных карманах его вышитого халата.

В то время, когда он говорил, было так тихо, что был бы слышен шум от падения булавки на ковер. Когда он окончил свою речь, он исчез также быстро, как и появился. Как мне описать, что я чувствовал в эту минуту? Нужно ли объяснять, что я испытал весь ужас человека, на котором лежит пятно проклятия. Но мне некогда было размышлять о своем положении. Несколько рук ближе стоявших лиц грубо схватили меня, в то время как другие зажигали свечи. Меня стали обыскивать. В подкладке рукава нашли все главные фигуры экарте, а в карманах моего халата несколько колод карт совершенно таких же, какими мы играли в нашем кружке, с тою разницею, что мои были подобраны, то есть края фигур были незаметно выгнуты по поперечной стороне, а края простых карт – по длине. Благодаря этому расположению обыгрываемая жертва режет обыкновенно колоду по долевой линии, вследствие чего неизменно дает фигуру в руки противнику, между тем как шулер, режущий колоду поперек, дает своей жертве только простую карту.

Буря возмущения и гнева не оскорбила бы меня так сильно, как это презрительное молчание и саркастическое спокойствие, с которыми была встречена эта находка.

– Мистер Вильсон, – обратился ко мне хозяин, наклоняясь чтобы поднять великолепный плащ, подбитый дорогим мехом, – вот ваш плащ. (Стояла холодная погода, и, выходя из дом, у я набросил плащ, который я снял, когда вошел в карточную комнату). Мне кажется, – прибавил он, рассматривая складки плаща с горькой усмешкой, – что будет совершенно излишним искать новых доказательств вашего знания жизни. С нас довольно того, что мы видели. Я надеюсь, что вы поймете необходимость покинуть Оксфорд, а, во всяком случае, я прошу вас немедленно оставить мой дом.

Весьма возможно, что я не оставил бы такого оскорбления, унижающего и втаптывающего меня в грязь, без ответа насильственным действием, если бы все мое внимание не было в эту минуту обращено на необъяснимый, изумительный факт. Плащ, который я принес, был, как я уже сказал, подбит очень редким и страшно дорогим мехом. Покрой его был совершенно оригинален, и идея его всецело принадлежала мне; в вопросах костюма я давал полный простор моей фантазии и доводил увлечение дендизмом до нелепости. Поэтому когда мистер Престон передал мне плащ, поднятый им на полу у двери комнаты, я с удивлением близким к ужасу заметил, что я держал мой плащ на руке и что тот, который он передавал мне, был точной копией моего в самых мельчайших подробностях. Странное существо, которое меня разоблачило, было, как я хорошо помню, тоже закутано в плащ, и я знал, что никто из присутствующих, за исключением меня, не приносил плаща в комнату. Сохраняя еще некоторое присутствие духа, я взял плащ, переданный мне Престоном, накинул его незаметно для других на мой и вышел из комнаты, бросив на присутствующих вызывающий и угрожающий взгляд. В то же утро, до рассвета, я поспешно выехал из Оксфорда на материк, испытывая настоящую агонию ужаса и стыда.

Мое бегство было бесполезно. Проклятая судьба преследовала меня, торжествуя и доказывая мне, что ее таинственная власть надо мной только теперь начала проявлять себя. Сейчас же после моего приезда в Париж, я получил новое доказательство отвратительного интереса, который Вильсон питал к моим делам. Годы проходили за годами, а мои мученья продолжались по-прежнему. В Риме, с какой назойливой услужливостью, с какою призрачною нежностью, он стал преградой между мной и моим честолюбием! А в Вене! в Берлине! в Москве! Было ли где-нибудь такое место, где бы я не имел основания проклинать его в глубине моей души! Охваченный паническим ужасом, я бежал от его настойчивой тирании, как от чумы, бежал на другой конец света, но все было напрасно.

И в течение всего этого времени я втайне задавал себе вопрос: «Кто он? Откуда он явился? Какая у него может быть цель»? Но я не находил ответа на эти вопросы. И я анализировал с тщательною заботливостью формы, метод и характер его несносного надзора. Но и тут я не мог найти ничего, что могло бы служить основанием для предположений. Я мог подчеркнуть только следующий факт: замечательно, что во всех многочисленных случаях, когда он встречался на моей дороге, он всегда разрушал те планы или расстраивал те комбинации, которые в случае их успеха привели бы к самому несчастному исходу. Какое жалкое оправдание для такого дерзкого захвата власти! Какое ничтожное вознаграждение за естественные права свободной воли, отвергаемые так смело и настойчиво! Мне пришлось также сделать наблюдение, что мой палач в течение долгого периода времени, продолжая проявлять с необыкновенною тщательностью и изумительной ловкостью свою манию одинакового со мной костюма, всякий раз, как он ставил преграду исполнению моей воли, устраивал так, что я не мог видеть черт его лица. Что бы такое не изображал из себя этот проклятый Вильсон, во всяком случае, такая таинственность была верхом аффектации и глупости. Неужели он мог предполагать хоть один момент, что как в моем Итонском советчике, так и в Оксфордском разрушителе моей чести, так и в том человеке, который помешал моим честолюбивым замыслам в Риме, моему мщению в Париже, моей страстной любви в Неаполе и тому, что он совершенно неправильно называл моей алчностью в Египте, – что в этом существе, моем величайшем враге и моем злом гении, я не узнаю Вильяма Вильсона моих школьных дней – моего однофамильца, товарища, опасного и ненавистного соперника из школы Брансби? Но ведь это было бы просто невероятно! Однако перейдем к последней сцене драмы.

До сих пор я трусливо поддавался его властному произволу. Чувство глубокого уважения, с которым я привык относиться к возвышенным чувствам, величественной мудрости, кажущимся вездесущию и всемогуществу Вильсона, в соединении с чувством ужаса, который вызывали во мне некоторые черты его характера и некоторые преимущества, породили во мне сознание бессилия и принудили меня к полной подчиненности, хотя и не без горечи и отвращения, его произвольной диктатуре. Объяснением этому может служить то, что в последнее время я стал сильно злоупотреблять спиртными напитками и их возбуждающее влияние на мой наследственный темперамент вызывало во мне все большую и большую нетерпимость ко всякому контролю. Я начал возмущаться – колебаться и сопротивляться. Возможно, что просто в моем воображении создалась уверенность, что настойчивость моего палача ослабеет с усилением моей силы воли, но, во всяком случае, я находился под наитием пылкой надежды и, в конце концов, начал питать в тайнике моей души мрачную и отчаянную решимость освободиться от моего рабства.