Винделор. Книга вторая

Винделор заметил — его взгляд метнулся к кузнецу, он шагнул вперёд, схватил его за запястье, вывернув так, что тот охнул, роняя винтовку в снег, её ствол звякнул о ржавый обломок, что торчал из сугроба, подняв облачко ледяной пыли. Голос Винделора стал холодным, как лёд под ногами, слова падали, как камни:

— Верни, или рука твоя здесь останется. Выбирай быстро.

Кузнец взвизгнул, его лицо побелело, пальцы дрожали, пока он поднимал винтовку, что теперь была покрыта грязью, её приклад оставил чёрный след на его куртке, и протянул её Винделору:

— Бери, бери, я не хотел!

Винделор вырвал её, отряхнул снег с приклада, что осыпался мелкими кристаллами, и протянул Илаю:

— Держи, не теряй.

Илай взял винтовку, но не ответил, его взгляд был пустым, как склад, куда заманил их Венс, пальцы сжали ствол, оставив следы грязи, и он молча пошёл дальше, шаги его гудели по рынку, что теперь казался серым пятном, где голоса сливались в гул, а лица — в тени, покрытые сажей и злобой. Они вернулись к лачуге Марты, её ветхая дверь скрипела на ветру, как старая песня, что никому не нужна, снег лежал у порога, смешанный с грязью, что стекала с крыши, проваленной и чёрной от сырости, капли падали с глухим стуком, оставляя пятна на досках. Кол, что подпирал стену, накренился ещё сильнее, его конец утопал в сугробе, будто устал держать эту рухлядь, а соседние дома с колючей проволокой стояли молча, их окна заколочены досками, что трескались от мороза, как глаза, что не хотели видеть этот город.

Илай вошёл первым, его шаги гудели по тёмным доскам, что скрипели под ногами, как жалобы, оставляя следы грязи, что тянулись за ним, рюкзак с глухим стуком упал у очага, где угли едва тлели, бросая слабый свет на стены, покрытые пятнами плесени, что пахли сыростью и дымом. Он рухнул на кучу тряпок у стены, их грубая ткань скрипела под ним, пропитанная запахом старого угля и мокрой земли, и уставился в потолок, где щели пропускали тонкие струйки снега, что оседали на его плаще, как пепел, что падал с неба «Тридцать первого». Винделор вошёл следом, его взгляд скользнул по Илаю, но он промолчал, ставя винтовку у стола, что был покрыт царапинами и следами старых пятен, оставленных чьими-то грязными пальцами. Марта подняла глаза от очага, её руки замерли над котелком, что шипел, выпуская пар, что пах хлебом и углём, и тихо сказала:

— Чай готов, садитесь.

Он не хотел ни есть, ни пить, ни говорить. Просто лежал, уставившись в потолок, где снег падал медленно, как пепел. Тот самый пепел, что падал, когда рушился «Тридцать первый». Тогда он думал, что впереди ещё есть что-то. Что есть смысл двигаться дальше. Сейчас же оставалась только пустота.

Илай не ответил, его взгляд остался в потолке, где снег падал медленно, как слёзы, что он не хотел проливать, а Винделор бросил, голос его был ровным, но тяжёлым:

— Он отдохнёт.

Марта вздохнула, её плечи опустились, и она отвернулась к очагу, где угли шипели, как этот город, что давил на Илая всей своей убогостью, оставляя его молчать в тени ветхой лачуги.

Глава 17

Глава 17.

Лачуга Марты была пропитана сыростью, будто само время здесь застыло, впитав в себя тлен и тоску. Запах прогорклого масла и старых тряпок, что свисали с верёвки у стены, смешивался с едким дымом от тлеющего очага. Сквозь щели в дощатых стенах тянуло холодом, и мартовский ветер, острый, как лезвие, шевелил серую пыль на полу. Очаг в углу едва теплился, его слабое пламя не могло разогнать промозглую сырость, а закопчённый котелок над огнём источал запах переваренной крупы — единственный признак жизни в этом ветхом убежище. Свет от огня не достигал углов, где громоздились обломки старой мебели, потрёпанные мешки и какие-то ржавые железки, покрытые паутиной. Всё здесь дышало усталостью, как и люди, собравшиеся в этом тусклом кругу света.

Илай сидел у очага, уставившись в огонь. Его лицо, осунувшееся от бессонницы, казалось высеченным из серого камня — неподвижное, но с глубокими тенями под глазами. Пламя отражалось в его зрачках, но не грело. Он чувствовал, как сырость лачуги пропитала его одежду, кости, мысли. Этот город, полный жадных глаз и вороватых рук, высасывал из него последние силы. Он устал — от вечной настороженности, от ощущения, что в любой момент кто-то может ударить в спину, украсть или обмануть. Его пальцы, сжимавшие край стула, побелели, а в груди ворочалась тяжёлая, глухая злость — не на кого-то конкретного, а на всё сразу: на этот мир, на себя, на судьбу, что загнала его сюда.

Венс, шустрый и юркий, как крыса в поисках объедков, пристроился у рюкзака Илая. Его тонкие пальцы осторожно, но настойчиво шарили по грубой ткани, выискивая добычу. В полумраке его глаза блестели, как у зверька, пойманного светом фонаря. Он то и дело замирал, прислушиваясь к тяжёлому дыханию Илая, а затем снова двигался — медленно, но уверенно. Молния рюкзака скрипнула, и Венс замер, но не отступил. Его пальцы скользнули внутрь, нащупав холодный металл патрона. Латунный цилиндрик блеснул в тусклом свете, и Венс, затаив дыхание, потянул его к себе.

Илай заметил движение краем глаза. Его лицо, и без того мрачное, потемнело ещё больше. Стул под ним скрипнул, когда он резко выпрямился, и в следующую секунду его рука метнулась вперёд. Подзатыльник был звонким, но Илаю этого показалось мало. Он поднялся, схватил Венса за воротник и встряхнул так, что мальчишка чуть не выронил патрон.

— Ты вообще понимаешь, что творишь? — голос Илая сорвался на хрип, почти на крик. — Думаешь, я буду вечно тебя прикрывать? Думаешь, тебе всё сойдёт с рук? Один неверный шаг, и тебе горло перережут, а мы с Винделором даже не заметим, как ты сгинешь!

Венс дёрнулся, но не вырвался. Его губы сжались в тонкую линию, глаза полыхали упрямством, но в них мелькнула и тень страха. Илай разжал пальцы, оттолкнул мальчишку и отступил назад, устало потирая лицо ладонью.

— Чёрт с тобой, — пробормотал он, отворачиваясь к огню. Его плечи опустились, будто тяжесть всего этого города легла на них неподъёмным грузом.

Венс съёжился, потирая затылок. Он молчал, но его взгляд снова метнулся к рюкзаку, словно он всё ещё прикидывал, стоит ли рискнуть. В его движениях было что-то отчаянное, почти инстинктивное — как будто воровство было не просто привычкой, а способом выжить, доказать себе, что он ещё может что-то взять у этого мира.

Винделор, сидевший напротив, наблюдал за сценой молча. Его худощавое лицо, освещённое дрожащим светом очага, оставалось спокойным, но в уголках глаз затаилось сожаление. Он чуть наклонился вперёд, опершись локтями на колени, и его пальцы невольно теребили край рукава — привычка, выдающая желание что-то сказать, но нерешительность. Он смотрел на Илая, на его сгорбленные плечи, на тёмные круги под глазами, и в груди у Винделора шевельнулось что-то тяжёлое, почти как вина. Он хотел заговорить — может, о том, как Илай сам себя грызёт после срыва у Роланда, — но тут в тишину ворвался голос Марты.

— Да что ж ты за малой такой, Венс! — её голос, высокий и надтреснутый, резанул по ушам, как ржавый нож. Она стояла у очага, уперев руки в бока, и её лицо, изрезанное морщинами, исказилось от досады. — Всё, как отец твой! Тот тоже шарил по чужим карманам, воровал, пока не ушёл к Чёрному морю мародёрствовать. И где он теперь? Пропал, как все там пропадают! И ты туда же, Венс, туда же!

Она покачала головой, её седые волосы выбились из-под платка, а в глазах мелькнула смесь страха и заботы. Венс насупился, уставившись в пол, где патрон всё ещё лежал, поблёскивая в свете очага, как маленькое напоминание о его неудаче.