Винделор. Книга вторая

Сани скрипели, снег хрустел под полозьями, и сознание возвращалось, слабое, как свет, что пробивался сквозь тучи, тяжёлые, как свинец. Голова Илая гудела, как железо, что ломалось под ударом. Он открыл глаза и увидел гору — её громада чернела над лесом, массивная, как кости старого мира, что всё ещё держали небо, готовое рухнуть. Сани остановились у подножья, снег редел, белая мгла расступалась, и перед ними открылось поселение — оно гудело, как зверь, что не знал сна, голодный и неумолимый. Люди в цепях, десятки, сотни, их спины гнулись под тяжестью кирпичей и досок, руки дрожали под ударами плетей, что свистели в воздухе, как змеи. Мародёры — их было больше, чем теней в лесу — шагали меж пленников, палки и плети звенели, пистолеты чернели у поясов, их стволы блестели, как глаза хищников, что чуяли добычу. Сани двинулись снова, верёвки резали запястья, и Илай смотрел, как деревушка — старая, заброшенная, её дома гнили под снегом — превращалась в город, что рос, словно раковая опухоль, пожирающая свет. Мельком он заметил в руках одного из мародёров свой старый плёночный фотоаппарат, болтающийся на ремне, как трофей, отобранный у прошлого, которое он пытался сохранить.

Сани тащили их через поселение, скрип полозьев гудел в ушах, как эхо, что не стихало. Пленники поднимали головы, их глаза чернели пустотой, руки, сжимавшие кирпичи, дрожали, как ветви, что гнулись под ветром. Мародёр с плетью рявкнул, удар хлестнул, и цепи звякнули, словно кости, что ломались под ударом. Илай шепнул:

— Вин…— голос его тонул в шуме, но Винделор шевельнулся, пар вырвался из его рта, глаза молчали, как тень, что легла на лицо, скрывая его боль. Сани остановились у хижины, что чернела в снегу, её стены гнили, как плоть, забытая в холоде, а крыша прогибалась, словно готовая рухнуть под тяжестью снега. Мародёры скинули их вниз, верёвки резали кожу, тело Илая ударилось о пол, что пах кровью, грязью и отчаянием.

Подвал сомкнулся вокруг, сырой, как могила, что ждала их снаружи. Его стены чернели, словно раны, что никогда не заживут, покрытые слизью и плесенью, что пахли смертью. Илай рухнул, колени продавили пол, скользкий от сырости, и тьма гудела в ушах, как ветер, что рвал лес. Винделор упал рядом, кровь текла из его плеча, пар вырывался изо рта, и тишина легла тяжёлая, как снег, что давил на хижину. В углу сидели другие пленники — пятеро, их глаза чернели жалостью, руки дрожали, как листья, что падали в бурю. Старик — худой, с лицом, изрезанным морщинами, словно старое дерево, потрёпанное ветрами — поднялся, цепи звякнули, как эхо далёкого боя. Он шагнул к ним, его ладонь, пахнущая землёй и ржавчиной, легла на плечо Илая.

— Пей, — буркнул он, голос хриплый, как треск льда под ногами. Он поднёс жестянку с водой, что воняла металлом и сыростью. Илай глотнул, вода резала горло, как нож, но старик помог ему сесть, цепи его звенели, как эхо, что не стихало в этом подземелье.

Винделор шевельнулся, пар вырвался из его рта, и старик протянул воду ему, рука его дрожала, как тень, что не держалась за жизнь.

— Они психи, — начал старик, голос его стал ниже, как далёкий гул ветра, что нёс бурю. — Шансов нет. Пытались бежать — все провалились. Пресекают жёстко, страдают все.

Илай кашлянул, пар вырвался облаком:

— Кто они?

Старик кивнул на дверь, его глаза потемнели, как ночь без звёзд:

— Те, что с плетью. Работай, или сгниёшь.

Тишина навалилась, как сугроб, что давил на подвал, и шаги загудели сверху, железо звякнуло, как кости, что ломались под ударом.

Дверь скрипнула, мародёр — тощий, с жёлтыми зубами, что блестели, как кости в снегу — спустился вниз. Ведро в его руках звякнуло о пол, каша, что пахла сыростью и плесенью, смешалась с редкими кусками мяса, что чернели, как угли, тлеющие в золе. Пленники рванулись к еде, руки их дрожали, цепи звенели, как ветер, что рвал лес. Илай поднялся, колени гудели о пол, и шагнул к окну — мутному, что чернело в стене, покрытое коркой грязи. Свет пробился сквозь него, слабый, как свеча, что угасала, и он увидел костёр — вертел, что шипел в огне, зверь, что жарился на нём, его шерсть чернела, как тень, что гудела в памяти.

— Рэй?— вырвалось у Илая, голос сорвался, резанув тишину, как лезвие. Страх хлынул, как мгла, что ждала снаружи, холодный и липкий, как кровь, что запекалась на его запястьях.

— Это Рэй! — крикнул он, голос его гудел, как железо, что ломалось под ударом. Он рванулся к окну, руки его бились о стену, что чернела под пальцами, оставляя следы крови и грязи. Винделор шепнул:

— Илай!— голос тонул в шуме, но Илай кричал: — Рэй!— и бросился к двери, цепи звякнули, пленники замерли, глаза их чернели страхом, как окна заброшенных домов. Мародёр шагнул внутрь, кулак его, тяжёлый, как молот, врезался в висок Илая. Свет померк, тьма хлынула, как снег, что давил на хижину. Тело его рухнуло, колени продавили пол, что пах кровью и отчаянием, и тишина легла тяжёлая, как мгла, что ждала их снаружи, готовая поглотить их навсегда.

Глава 24

Глава 24

Серверная комната гудела низким, глухим рокотом, словно под полом ворочалась уставшая земля, что давно забыла тепло солнца и шепот ветра. Тусклый свет мониторов, холодный и зеленоватый, лился на стены, исчерченные трещинами, где пятна старых карт расплывались, как воспоминания, стёртые временем. Линии дорог и границы, некогда чёткие, теперь казались призраками, растворёнными в пыли, что оседала на всём, как пепел угасшего мира. Администратор архива — человек, чьё имя давно заменили тени и шрамы, — сидел за столом, сгорбившись над стопкой выцветших бумаг. Их края крошились, как сухие листья, что падали под ледяным ветром, а чернила выцвели, превратив слова в едва различимые тени. Лицо его, худое, с сединой, что серебрила виски, и шрамом, что рассекал левую скулу, как рваная рана на старом камне, оставалось неподвижным, словно высеченным из гранита, что видел слишком много зим. Пальцы, испачканные чернилами и въевшейся грязью, скользили по строчкам, что вились, как тропы, ведущие в никуда. Рядом, из динамика, врезанного в стену, доносился голос — ровный, холодный, с едва уловимой насмешкой, что резала тишину, как лезвие, отточенное до совершенства.

— Это Рэй? Они съели Рэя? — голос прорезал гул, зелёный свет на панели мигнул, словно машина взвешивала вопрос, будто он был куском ржавого железа на весах судьбы.

Администратор поднял взгляд, но не на динамик, а в пустоту перед собой, где тени плясали в тусклом свете, отбрасываемом мониторами. Его глаза, серые, как пепел, что покрывал этот мир, смотрели в никуда, будто искали что-то давно потерянное. Он отложил бумаги, пальцы замерли на краю стола, покрытого царапинами и пятнами, словно тот был свидетелем тысяч таких ночей. Короткий, хриплый смешок вырвался из его горла, как треск льда под тяжёлым сапогом.

— Сделай себе ноги и сходи спроси у того парня у костра, — сказал он, кивнув на узкое окошко, вырезанное в стене, как щель в ржавой броне, что едва держалась на болтах. Голос его пропитался усталой иронией, что гудела, как ветер, пробивающийся сквозь щели, холодный и безжалостный.

За мутным стеклом проступали тени: избушки из грубого, потемневшего дерева чернели в ночи, их крыши прогибались под тяжестью времени, как спины стариков, что несли груз прошлого. Редкие фигуры сгорбились у костров, что тлели, как угли, не желавшие гаснуть, несмотря на сырость, что пропитывала воздух. У одного из таких костров сидел человек в ветхом плаще — рваном, с пятнами грязи, что не отстирались ни дождём, ни снегом. Плащ колыхался на ветру, что вился меж домов, как призрак, ищущий покоя. Руки незнакомца, дрожавшие над пламенем, чернели от въевшейся грязи, будто кожа впитала пепел этого мира. Лето стояло в разгаре, но воздух пах не цветами, а сыростью, гниющей травой и дымом, что стелился над землёй, как саван.

Голос из динамика умолк, словно переваривая слова, затем прорезал тишину снова:

— Понимаю вашу иронию, но мне нужны эти данные. Подтверждение статуса Рэя критично для анализа.

Администратор хмыкнул, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, что тут же угасла, как искра в ночи. Он потянулся к портсигару — потёртому, с выгравированным узором, что едва проступал под слоем времени, как память, стёртая годами. Вытащил самокрутку, бумага которой пожелтела, как старые кости, и чиркнул спичкой. Огонёк вспыхнул, осветив на миг его лицо, где шрам казался живым, пульсирующим, как река, что несла боль прошлого. Дым вился к потолку, где щели чернели, как раны, из которых сочилась тьма.

— В следующем файле найдёшь ответ на свой вопрос, — сказал он, голос хриплый, как треск ветвей, что ломались под тяжестью снега. Дым стелился по стеклу, растворяясь в ночи, как надежда, что угасала с каждым днём.

— Хорошо, — ответил голос, ровный, как лезвие, что не знало усталости. — Поняла ваш ответ. Буду ожидать дополнительных данных в следующем файле. Насчёт Тридцать первого, должна ли я сделать запрос на отправку туда продовольствия для жителей?

Администратор выпустил облако дыма, что вилось, как тень, не желающая цепляться за жизнь. Он покачал головой, седые пряди упали на лоб, закрывая глаза, что видели слишком много.