Виргинцы (книга 2)

– Ну, понятно, теперь, когда он беден, нам, по-видимому, надо указать ему на дверь, как сделали это все прочие, - сказала миссис Ламберт.

– Вот, вот, ведь именно так я всегда и поступаю, не правда ли, Молли? сказал генерал.
– Всегда поворачиваюсь спиной к друзьям, когда они попадают в беду?

– Нет, конечно, мой дорогой! Признаюсь, Мартин, я в самом деле просто глупая гусыня!
– воскликнула миссис Ламберт и прибегла, как обычно, к спасительному носовому платку.

– Так пусть же бедный мальчик запросто приходит к нам и встречает радушный прием. Наш дом - почти единственный в этом городе себялюбцев, где он - желанный гость. Он несчастлив, а когда он с нами, у него легче становится на душе. Так пусть, черт побери, он почаще будет с нами! воскликнул добросердечный генерал. И в соответствии с этим, когда бы бедный, упавший духом Гарри ни пожелал пообедать или как-то провести вечерок, за столом мистера Ламберта всегда находилось для него место. Не менее радушно принимали здесь и Джорджа. Но, бывая у Ламбертов, Джордж на первых порах еще не испытывал к ним такого сердечного расположения, как Гарри, и не возбуждал к себе таких чувств, как его брат, ибо манеры Джорджа были холоднее и сдержаннее, он был менее простодушен и не столь легко доверял людям и своему суждению о них. Однако такая атмосфера доброты и дружелюбия царила в этой семье, что постоянное общение с ней могло растопить любое сердце, и Джордж вскоре научился любить и ценить Ламбертов не только за их неизменную доброту и заботу о его брате. Он не мог не замечать, как печален Гарри, и очень его жалел. Не раз с присущей ему склонностью к иронии принимался он упрекать себя за то, что был возвращен к жизни.

– Дорогой Гарри, - говорил он, - хоть ты и перестал быть Счастливцем Гарри, я так и остался Джорджем Неудачником, и Флорак поступил бы куда разумнее, если бы не протыкал шпагой этого индейца и не мешал ему украсить моим скальпом свой пояс. Я не шучу, сэр! И тебе был бы тогда почет и уважение в кофейне Уайта. Матушка оплакала бы меня как безвременно усопшего ангела, вместо того чтобы гневаться на меня за то, что я опять оттеснил ее любимчика на задний план, - ты же ее любимчик, сам знаешь, и заслуживаешь быть любимчиком, и не только ее, но и всеобщим. Однако имей в виду: если бы я не воскрес, твоя возлюбленная Мария непременно женила бы тебя на себе, и это была бы тебе кара богов за твою удачливость.

– Я никогда не могу разобрать, смеешься ты надо мной или над самим собой, Джордж, - сказал брат.
– Не понимаю я, когда ты говоришь в шутку, когда всерьез.

– А я и сам этого не понимаю, Гарри, друг мой!
– сказал Джордж.

– Я только одно знаю твердо: нет и не было на свете лучшего брата, чем ты, и лучших людей, чем Ламберты.

– Вот это истинная правда!
– восклицает Джордж и пожимает брату руку.

– И если я несчастлив, ты в этом неповинен... и они неповинны. Да я и сам неповинен, Джордж, - сказал младший брат.
– Таков уж мой удел, и я, понимаешь, не знаю, что мне с собой делать. Я должен работать, Джордж, а как? Вот вопрос.

– Надо послушать, что скажет матушка. Подождем, пока не придет от нее письмо, - говорит Джордж.

– Знаешь, Джордж, мне как-то не очень хочется возвращаться в Виргинию, - взволнованно говорит Гарри, понизив голос.

– Вот как? Уже влюбился в одну из сестричек?

– Я люблю их обеих, как сестер, - всем сердцем люблю, это самые прекрасные девушки на свете! Но я уже пробовал это однажды и спасся только благодаря тебе, так что теперь вовсе не хочу начинать все сначала. Нет! Нет! Совсем пе по этой причине хочется мне остаться в Европе и не возвращаться домой. Но ты понимаешь, Джордж, я не хочу только и делать, что охотиться, стрелять уток, сажать табак, играть в вист, ходить в церковь, слушать проповедников, и все это снова, снова и снова, и так всю жизнь. А чем еще можно там у нас заниматься? Чем вообще, черт побери, могу я там заниматься, спрашивается? Вот почему я чувствую себя несчастным. Если бы ты был младшим сыном, это бы тебе ничуть не помешало: ты так умен, ты при всех обстоятельствах нашел бы свою дорогу в жизни. А что ждет такого бедного малого, как я? Пока я не начну что-то делать, Джордж, я все время буду несчастен, это уж как пить дать!

– А разве я не говорил того же самого? Вот и ты теперь пришел к тому же выводу.

– К какому выводу, Джордж? Ты же знаешь, я очень часто думаю совершенно так же, как ты, - говорит почтительный младший брат.

– К такому выводу, друг мой, что для всех было бы лучше, если бы Флорак не помешал этому индейцу снять с меня скальп!

В ответ на это Гарри разразился сердитыми восклицаниями, после чего братья в дружеском согласии продолжали попыхивать трубками.

Жили они вместе, но образ жизни у каждого был свой, и, не считая взаимной привязанности, почвы для общения между ними было мало. Гарри не решался даже притрагиваться к книгам Джорджа, и когда старший брат был погружен в занятия, младший вел себя тихо, как мышь. Они перебрались на другую квартиру, покинув аристократический квартал и заставив госпожу де Бернштейн чрезвычайно по этому поводу негодовать и фыркать. Но Джордж очень пристрастился к посещению новой читальни и музея сэра Ганса Слоуна, недавно открытых в Монтегью-Хаус, и поэтому снял веселую и уютную квартирку на Саутгемптон-роу, в Блумсбери, выходившую окнами на чудесные луга, простиравшиеся до Хемстеда, и расположенную позади парка герцога Бедфордского. Семейство лорда Ротема возвратилось в Мэйфэр, и мистер Ламберт, которого дела призывали в Лондон, также вынужден был переменить местожительство и снял меблированную квартиру в Сохо, неподалеку от дома, в котором поселились братья. Именно там, в семействе Ламберт, Гарри, как мы уже сообщали, и пропадал теперь все вечера.

Джордж тоже частенько бывал в этом доме, и чем ближе знакомился он с этим семейством, тем усерднее начинал его посещать, ибо общество это пришлось ему более по душе, нежели общество светских щеголей, собиравшихся за карточным столом тетушки Бернштейн, или баранина и портвейн сэра Майлза Уорингтона, или шум и болтовня кофеен. А поскольку для него, так же как и для дам семейства Ламберт, Лондон был в новинку, они знакомились с развлечениями этого города совместно и, без сомнения, побывали и в Воксхолле, и в Раниле, и в Мэрибон-Гарденс, и в театре, и в Тауэре, словом, всюду, где в ту пору можно было пристойно развлечься. Мистер Ламберт был от души рад, что может доставить своим дочкам эти невинные удовольствия, а мистер Джордж, щедрый и великодушный по натуре, также был счастлив порадовать чем-то своих друзей - особенно тех, кто был так добр к его брату.

Особенно сильно полюбился мистеру Уорингтону театр. В Виргинии он был совершенно лишен этого удовольствия и только однажды побывал в театре в Квебеке, когда ездил по делам в Канаду, а здесь, в Лондоне, к его услугам были два театра, находившиеся в то время в зените своей славы, и ему казалось, что он никогда не насытится столь упоительным развлечением. А свой восторг ему, естественно, хотелось разделить с друзьями. Не мудрено поэтому, что он горел желанием водить своих друзей в театр, и можно не сомневаться, что юные провинциалки всегда готовы были ему сопутствовать. Куда же мы отправимся, сударыни, - в "Друри-Лейн" или в "Ковент-Гарден"? В "Друри-Лейн" ставят Шекспира с участием Гаррика. Однако, поверите ли, дамы пожелали посмотреть пьесу прославленного нового драматурга, которую показывали в "Ковент-Гарден".

В те годы на театральном небосклоне зажглась новая звезда, ослепляя всех своим нестерпимым блеском. Великий драматург мистер Джон Хоум из Шотландии произвел на свет трагедию, изящней и классичней которой не появлялось на подмостках ничего со времен древних. Какими соображениями руководствовался мистер Гаррик, отказавшись поставить этот шедевр в своем театре? Превозносите как хотите своего Шекспира, но в творениях этого, спору нет, великого поэта (популярность которого в Англии необычайно возросла, после того как мосье Вольтер позволил себе над ним поиздеваться) недопустимо много варваризмов, что не может не шокировать благовоспитанную публику, в то время как мистер Хоум, будучи нашим современником, умеет не терять изящества, даже предаваясь скорби или безумству страсти, умеет изображать смерть не просто отталкивающей, но трогательной и грациозной, и никогда не позволяет себе унизить величие Трагической Музы нелепым соседством с буффонадой и грубыми каламбурами, к которым склонен прибегать его старший собрат-драматург. И к тому же пьеса мистера Хоума получила одобрение в самых высоких кругах, у самых высокопоставленных лиц, чей возвышенный вкус под стать их высокому положению, и, следовательно, всем британцам остается только присоединиться к аплодисментам, после того как августейшие руки первыми подали для них сигнал. Именно такого мнения, как нам известно, придерживались и наиболее видные умы города, и представители изысканного общества в кофейнях. Как же, ведь знаменитый мистер Грей из Кембриджа заявил, что за последние сто лет ни с одних подмостков еще не звучало драматического диалога, написанного в столь безукоризненном стиле; а на родине драматурга, в городе Эдинбурге, где эта пьеса впервые увидела свет, торжествующие шотландцы орали из партера на своем диалекте: "Ну, где теперь ваш Вулли Шакспир, а?"

– Хотел бы я поглядеть на человека, который сумеет перещеголять Вилли Шекспира, - сказал, посмеиваясь, генерал.

– Просто национальный предрассудок, - заметил мистер Уорингтон.

– Перещеголять Шекспира, скажут тоже!
– воскликнула миссис Ламберт.

– Полно, полно, уж ты-то, Молли, куда больше слез пролила над мистером Ричардсоном, чем над мистером Шекспиром!
– сказал генерал.
– По-моему, мало кто из женщин любит читать Шекспира - они только говорят, что любят, но это притворство.

– Ну, папа!
– воскликнули все три дамы, всплеснув тремя парами рук.

– Хорошо, почему же в таком случае вы все трое предпочитаете "Дугласа"? А вы, мальчики, вы же такие отъявленные тори, - разве вы пойдете смотреть пьесу, написанную шотландцем-вигом, к тому же еще взятым в плен при Фалкирке?

– Relicta non bene parmula {Позорно бросив щит (лат.).}, - изрекает ученый мистер Джек.

– Нет. Здесь уж надо бы сказать: relicta ben parmula {Должным образом оставив щит (лат.).}, - говорит генерал.
– Это же шотландцы побросали свои круглые щиты и задали жару нашим красным мундирам. Если б они всегда сражались так на поле боя, и если бы молодой Перкин не повернул вспять от Дерби...

– Я знаю, на чьей стороне были бы восставшие и кого назвали бы Юным Претендентом, - сказал Джордж.

– Тише! Я вынужден просить вас не забывать про мой мундир, мистер Уорингтон, - с достоинством произнес генерал.
– И помнить также, что я ношу черную, а не белую кокарду! А если вам не по душе политические взгляды мистера Хоума, то у вас есть, мне кажется, другие основания хорошо к нему отнестись.

– Я могу быть сторонником тори, мистер Ламберт, и при этом любить и чтить достойного человека в лице вига, - сказал Джордж, отвешивая генералу поклон.
– А почему все-таки должен мне полюбиться этот мистер Хоум?