Витенька

— Витек, — встретила Катерина Витеньку и прямо с порога: — Ты не обижайся, я читала все, не понравилось мне, я попрошу Софью Алексеевну…

— Ну, мам… — Витек сморщился и не хотел слушать, поспешил в свою комнату, чтобы спрятать свои бумаги.

— Ничего не «мам», знакомого писателя Софьи Алексеевны попрошу.

Борис Михайлович ничего не понимал, стоял с сумкой и, ничего не понимая, смотрел на Катерину, даже не заметил, не отреагировал на Лелькино приветствие, как она чмокнула его в щеку.

— О чем речь? — спросил он и двинулся вслед за Катериной на кухню. Там она объяснила ему все, и он согласился, пускай зовет писателя, плохого в этом ничего нет.

А в комнате Лелька к Витьку приставала:

— Мама говорит, ноктюрны Шопена играешь?

— Ну и что?

— Как что? Поиграй! Между прочим, Есенину ты хорошо написал, остальное декадентство, только маму расстраиваешь.

— Что вы лезете? Это свинство лезть в чужой дневник.

— Свинство?

— А что? Если я полезу письма твоего хахаля читать, что ты скажешь?

— Какого хахаля? Мама! Что он говорит?! — Лелька бросилась на кухню, но тут же вернулась. — Ты что говоришь? Откуда ты взял?

— Оттуда. Любите воспитывать…

— Ну, ладно, ладно, никто тебя не воспитывает, — переменила тон Лелька, подошла к Витьку, обняла за плечи. — Ну поиграй, Витечек, поиграй немножечко.

— Не буду.

— Ну, Витюленька. — Лелька сильно обхватила его сзади и стала подталкивать к пианино.

Витек быстро сдался, вывернулся из Лелькиных объятий, потому что подумал, что груди у нее, как у бабы, как-то неприятно стало, но тут же вспомнил приятное, вспомнил одну девчонку из музыкального класса. В их школе программистов был класс музыкальный, готовили пианистов для детских садов, концертмейстеров. Витек вспомнил эту девчонку. Сел и начал играть. А Лелька стояла, слушала. Она слушала и перестраивалась на какой-то новый лад, как будто перед ней был совсем другой Витек, не тот, не брат ее, а что-то незнакомое было и сильное, вроде бы Витек даже над ней поднимался, вроде бы даже старше ее самой стал он казаться в эти минуты, когда шла и шла эта музыка, серьезная и высокая, ей недоступная, но Витек, ее братик, дурачок, был там, с этой музыкой, высоко был, ей, Лельке, туда не добраться.

— Еще? — спросил Витек, когда доиграл первый ноктюрн.

— Хватит, — погрустнев, сказала Лелька. — Витенька, я тебя на вечер к нам приглашу, в райком.

— Нужен мне твой вечер.

— Не обижай меня, зазнайка.

Борис Михайлович рассказывал на кухне Катерине, как они с Витенькой рубашку купили, как выбирали костюм и как разговаривали всю дорогу.

— Витек попросился перейти в музыкальный класс, потому что математики столько в десятом классе, что он не справится, и не нужна ему математика. Я сказал: «Что ж, переходи».

— Ой, отец, ой, отец, — только и сказала Катерина.

— Ну, силой тоже ничего не добьешься, — оправдался Борис Михайлович.

— Ты на поводке идешь, иди, иди, куда он приведет тебя. Без математики он совсем думать о школе перестанет. А стишки его тоже к хорошему не приведут. Их страшно читать, это же сын пишет наш, не кто-нибудь, а сын твой и мой. Зачем он делает это, что с ним, мы же не знаем.

— Ну вот писателя позови, Софью Алексеевну попроси, может, повлияют.

— Если отец не повлияет, никто не поможет, — сказала Катерина, вздохнула горько, а в душе-то сильно понадеялась на этого писателя, лишь бы только Софья Алексеевна согласилась прийти.

А Витек опять заиграл, опять стали доноситься из его комнаты смягченные расстоянием золотые ноктюрны Шопена.

35

И вот пришел он однажды. Звоночек, Катерина кинулась открывать, а они вот, на пороге. Софья Алексеевна, хотя и дома была, опять пахнуло от нее духами знакомыми, хотя прекрасно знала этикет культурных людей, все же вошла не первой, а пропустила его сперва, и даже ручкой немножко проводила, показала ему на переднюю, куда надо было войти. Пропустила его вперед, а уж за ним и сама вошла. Катерина почувствовала вдруг, что не она тут хозяйка, вернее, не дома она, а где-то в гостях у знатных людей, так растерялась перед ним, потому что в передней сразу все засверкало, огромные и многослойные очки на маленьком и кругленьком личике писателя засияли-засверкали и наполнили светом и сверканием всю переднюю. Катерина растерялась, и плащик от него приняла Софья Алексеевна, и шляпу от него приняла, а уж потом все это повесила на вешалку Катерина. Как они ждали его! Борис Михайлович у Витька спросил, звать, мол, писателя или не звать, надеясь, конечно, что Витек в душе сильно удивится, обрадуется, раз уж писать сам стал, а вот отец с матерью и это могут ему предоставить.

— Звать, что ли? — спросил он.

— Мне все равно, — сказал Витенька и повернулся, чтобы идти, чтобы не продолжать этот разговор.

Но Катерина сказала:

— Ладно, отец, что ты спрашиваешь.

И вот он пришел.

Стол накрыли в Витенькиной комнате, самого Витька никуда не пустили, тоже сидел он, ждал, поддался общему переживанию. Катерина открыла дверь, вошли они, и Борис Михайлович встал. Ломаясь, встал и Витек.

— Здравствуйте, — сказал писатель тенорком, обсверкал всех по очереди своими очками, всем по очереди ручку пожал, а перед Витенькиной постоял подольше, руку подержал подольше, переспросил:

— Значит, Виктор? Победитель? Это хорошо. С молодежью я люблю общаться, — сказал он и сел, и опять всех по очереди осчастливил своей сверкающей улыбкой. Когда смотрел на кого, то держал эту улыбку некоторое время застывшей, вроде просил, нет, не просил, а вроде ждал награды и за свою улыбку, и за то, что любит он общаться с молодежью. Вскинет голову, обсверкнет тебя и подождет немного и — раз, на другого вскинет очки и улыбку и тоже подождет, и, как видно, получал от каждого свою награду, иначе бы все время смотрел только на одного человека. Перезнакомился, обсчастливил всех, а потом вскинул голову перед самим собой, стал смотреть в пространство, всего несколько минут продержал себя в пространстве, чтобы сказать, возможно, что вот он весь тут и что вот он каков.

Катерина покраснела и все держала румянец на своих щеках, хотя, несмотря на это, заговорила первой, первой освоилась. Когда он сказал, что вот он каков, Катерина сказала:

— А мы вас давно знаем. Витек-то не знает, а мы знаем.

— Не может быть! — удивился писатель и вскинул очки на Софью Алексеевну.

— На Потешной улице вас весь дом знал, — опять сказала Катерина. — Вы не изменились, а мы вот постарели.

Писатель коротко махнул ручкой и немножко хихикнул, да что вы, господь, мол, с вами.

На самом деле Катерина была почти права. Весь он как был крошечный, подвижный, особенно голова его была быстрая, очки так и стреляли туда-сюда, — как был, одним словом, так и остался, только лицо покрылось морщинками, хотя и не совсем морщинками, а какими-то крошечными подушечками, как печеное яблочко, живость в движениях и в очках, глаза за толстыми стеклами не видны были, вся эта живость осталась прежняя. Удивительно, как люди могут не меняться с годами. Конечно, не простые люди.

Борис Михайлович почти сразу принялся за свое дело, стал наливать в рюмки, женщинам вино, мужчинам, то есть себе и писателю, водки.

— Что вы, что вы! — засмущался писатель, которого, между прочим, звали Серафим Серафимович, так представила его Софья Алексеевна. — Что вы, что вы! — замахал короткими ручками Серафим Серафимович. — Я ведь совершенно ничего не пью. — И ладошкой перед очками запретительно покачал.

Борис Михайлович смутился, и Катерина смутилась, потому что они теперь и не знали, как продолжать этот прием, встречу свою. Одно дело: выпили, закусили, поговорили о чем попало, а уж потом и к делу можно приступить, как водится, а тут… не пьет. Что же тогда делать с ним?