Власть пса

Чтобы порадовать жену, Адан отправляется на встречу со священником.

Ривера человек неплохой, пусть даже чуть глуповат. Адан сидит в кабинете священника, через стол от него, и говорит:

— Надеюсь, вы не поддерживаете Люсию в убеждении, будто недостаток ее веры мешает лечению нашей дочери?

— Конечно нет. Я бы никогда такого не сказал и даже не подумал.

Адан кивает.

— Но давайте поговорим о вас, — говорит Ривера. — Как, Адан, я могу помочь вам?

— Да у меня все хорошо.

— Наверно, вам нелегко.

— Жизнь — вообще нелегкая штука.

— А какие отношения у вас с Люсией?

— Все прекрасно.

Ривера делает умное лицо и спрашивает:

— А в спальне? Могу я спросить? Как супружеские...

Адан успешно скрывает усмешку. Его всегда смешит, когда священники, эти добровольные кастраты-евнухи, рвутся давать советы по сексуальным вопросам. Это как если б вегетарианец предлагал приготовить для тебя барбекю. Тем не менее, очевидно, Люсия обсуждала их сексуальную жизнь со священником, иначе у этого человека никогда не хватило бы нахальства затрагивать эту тему.

Но дело в том, что и обсуждать-то тут нечего.

Никакой сексуальной жизни нет. Люсия панически страшится забеременеть. А так как церковь запрещает контрацепцию, всякие противозачаточные средства, а она ни на капельку не отклонится от полного и всецелого подчинения законам церкви...

Адан уже сотни раз убеждал ее, что шансы опять родить ребенка с врожденным дефектом тысяча к одному, даже миллион к одному, но логики для нее не существует. Она знает, что он прав, но как-то ночью со слезами признается ему, что ей невыносимо само воспоминание о той минуте в госпитале, когда ей сказали, когда она увидела....

Ей нестерпима даже мысль о возможности снова пережить такую минуту.

Люсия несколько раз поддавалась его уговорам — в безопасные дни, конечно, — но лежала как замороженная. Ужас и чувство вины, подумал Адан, не возбуждают.

Правда в том, хочется сказать ему Ривере, что для него это не важно. Он занят на работе, занят дома, и вся его энергия уходит на ведение бизнеса (своеобразный характер этого бизнеса никогда не обсуждается), на заботу об очень больной, имеющей серьезные физические недостатки девочке, и попытки найти лечение для нее. В сравнении со страданиями их дочери мучения из-за отсутствия сексуальной жизни — сущие пустяки.

— Я люблю свою жену, — говорит он Ривере.

— Я всячески убеждал ее родить еще детей, — говорит Ривера. — Чтобы...

Ну довольно, думает Адан. Это уже оскорбительно.

— Отец, — перебивает он, — сейчас наша главная и единственная забота — Глория.

Адан оставляет на столе чек.

Идет домой и рассказывает Люсии, что разговаривал с отцом Риверой и беседа эта укрепила его веру.

Но верит Адан по-настоящему только в цифры.

Ему больно наблюдать грустную веру жены в чудо, он понимает, что Люсия лишь с каждым днем причиняет себе все больше страданий. Адан знает наверняка: никогда не лгут только цифры. Он каждый день занимается цифрами, принимает важные решения, исходя из цифр, и знает, что математика верна для всей вселенной, а математическое доказательство и есть единственно верное.

А цифры говорят, что их дочери с возрастом будет становиться только хуже. И жаркие исступленные молитвы его жены остаются то ли неуслышанными, то ли безответными.

Все надежды Адан возлагает на науку; может, кто-то где-то выведет нужную формулу, откроет волшебное лекарство, сделает хирургическую операцию, которые посрамят Бога и его окружение бесполезных святых.

Но пока что предпринять ничего нельзя, кроме как переставлять ноги в этом бесполезном марафоне.

Ни Бог, ни наука не в силах помочь его дочери.

Кожа Норы тепло порозовела от горячей воды в ванной.

На ней толстый белый махровый халат, на голове тюрбаном накручено полотенце. Она плюхается на диванчик, закидывает ноги на кофейный столик и берет в руки письмо.

— Так ты собираешься? — спрашивает она.

— Собираюсь — что? — переспрашивает Парада, вопрос отрывает его от сладкой музыки альбома Колтрейна, льющейся из стерео.

— Уйти в отставку?

— Не знаю. Наверное, да. Письмо ведь от самого Папы...

— Но ты же сказал, что это всего лишь просьба, — возражает Нора. — Он просит, а не приказывает.

— Это так, из вежливости. А суть одна. Папе в просьбах не отказывают.

Нора пожимает плечами:

— Всегда бывает первый раз.

Парада улыбается. Ах, бесшабашная бравада юности! Это, размышляет он, одновременно и недостаток, и достоинство молодежи: у них так мало почтения к традициям, а еще меньше к авторитетам. Вышестоящий просит тебя сделать что-то, чего ты делать не желаешь. Все легко и просто — откажись.

Но было бы куда легче согласиться, думает он. И не только легче — соблазнительнее. Уйти в отставку и стать опять простым приходским священником. Или принять назначение в монастырь — на «период размышлений», возможно, так они назвали бы это. Время для созерцания и молитв. Это так чудесно после постоянных стрессов и ответственности. Бесконечных политических переговоров, нескончаемых усилий раздобыть еду, жилье, медикаменты. Это тяжкое бремя, печалится он, вполне отдавая себе отчет, что он начинает жалеть себя. И вот теперь Папа не просто желает освободить меня от тяжкой ноши, но просит, чтобы я отдал ее.

И даже отнимет силой, если я покорно с ней не расстанусь.

Вот этого Нора не понимает.

Она уже несколько лет приезжает к нему в гости. Сначала это были короткие наезды на пару дней, она помогала в приюте для сирот за городом. Потом визиты стали длиннее, она стала задерживаться на две-три недели, а вскоре недели превратились в месяцы. Возвращаясь в Штаты, она занималась тем, чем обычно, чтобы заработать на жизнь. Но приезжала сюда снова и снова.

И это радует отца Хуана, потому что она оказывает неоценимую помощь приюту.

К собственному удивлению, Нора научилась делать то, что требовалось, и делать очень хорошо. И присматривать за дошколятами, и контролировать, казалось, бесконечный ремонт сантехники, и вести переговоры с подрядчиками о стоимости строительства нового здания. Она ездила на центральный рынок в Гвадалахару закупать продукты на неделю, самые свежие и по низкой цене.

Сначала всякий раз, когда возникала новая проблема, Нора плаксиво заводила один и тот же припев: «Я же ничего в этом не понимаю!» — и получала от сестры Камеллы все тот же ответ: «Ничего, научишься».