Водопад
Шрифт:
– Пожалуй, я лучше пришлю вам материалы, которые мне удалось собрать.
Остаток пятницы Ребус провел в ожидании конца рабочей смены. На стене в их рабочем уголке, дополняя бессмысленную мозаику из клочков бумаги со случайными, разрозненными сведениями, появились фотографии спортивной машины Дэвида Костелло. Его «эм-джи» оказался темно-синим кабриолетом с мягким откидным верхом. Парни из отдела судебных экспертиз не получили разрешения взять соскобы краски с кузова и резины с покрышек, но это не помешало им осмотреть машину со всей возможной тщательностью. Судя по всему, в последний раз автомобиль мыли довольно давно. Если бы он оказался чистым, тогда, возможно, у них бы появился повод спросить Костелло,
Между тем с вечера воскресенья, когда исчезла Филиппа Бальфур, прошло уже почти пять дней. По любым меркам это был достаточно большой срок, но чем дольше Ребус вглядывался в пеструю мозаику на стене, тем меньше видел. Снова и снова он возвращался в мыслях к «Часам Тысячелетия», на которые, напротив, чем дольше глядишь, тем больше подмечаешь. Когда он смотрел на них в музее, ему казалось, что его зрение само выхватывает из движущегося целого отдельные фигурки. Теперь Часы представлялись ему памятником утраченному или забытому. В каком-то смысле помещенные на стене фотографии, факсы, ксерокопии, рисунки и размноженные на ротапринте листовки тоже являлись памятником, но куда менее монументальным. Хотя бы потому, мрачно подумал Ребус, что рано или поздно, – смотря по тому, сколько продлится расследование, – коллаж на стене будет разобран, убран в картонные коробки и отправлен в какое-нибудь пыльное хранилище в подвале.
Все это Ребус уже проходил в другие времена, расследуя другие случаи (далеко не всегда удачно). Не принимай близко к сердцу, сохраняй холодную голову – вот что твердят на всех семинарах по повышению квалификации, но говорить-то легко. Фермер Уотсон до сих пор помнил десятилетнего мальчугана, убившего младшую сестру. У Ребуса тоже были свои, не менее мучительные воспоминания, которые нередко заставляли его торопиться после работы домой. Там он принимал душ, переодевался и садился в свое излюбленное кресло, а компанию ему составляли стакан доброго виски и любимый альбом «Роллингов».
Сегодня, однако, Ребус не ограничился одним стаканом. Слева и справа от него громоздились скрученные в рулоны ковры из прихожей и спален, матрасы, шкафы, деревянные комоды… ну прямо лавка старьевщика. Однако от двери к креслу и от кресла к стереосистеме были оставлены свободные проходы. И по большому счету Ребус ни в чем более не нуждался.
«Роллинги» отыграли, а виски в стакане еще не кончилось, поэтому он включил альбом «Желание» Боба Дилана. В этом альбоме Ребусу больше всего нравилась вещь, которая называлась «Ураган» – грустная повесть о несправедливости и ложном обвинении. Ребус хорошо знал, что в жизни это иногда случается – по злой воле или по недоразумению, но случается. Он сам несколько раз сталкивался с делами, в которых все улики недвусмысленно и прямо указывали на одного человека, но в последний момент на сцене возникал с чистосердечным признанием на устах истинный преступник. А в прошлом, – далеком прошлом, – полиция специально «подставила» одного или двух правонарушителей просто для того, чтобы убрать их с улиц и успокоить общественное мнение, жаждавшее приговора – именно приговора, а отнюдь не правосудия. Случалось и наоборот: личность преступника была достоверно известна, но доказать его вину не представлялось возможным. Пару раз на его памяти без вины виноватыми оказались полицейские.
Ребус выпил за них; потом, заметив свое отражение в зеркале, поднял тост и за себя тоже. Вскоре после этого он обнаружил, что у него закончилось виски, и, сняв трубку телефона, вызвал такси.
Когда диспетчер спросила его, куда он собирается ехать, Ребус ответил:
– В паб!
В баре «Оксфорд», разговорившись с одним из
завсегдатаев, Ребус ненароком упомянул о своей поездке в Фоллз.– Никогда раньше не слышал об этой дыре! – доверительно сообщил он. – И вдруг – нате вам!…
– А-а, Фоллз!… – проговорил его собеседник. – Я знаю это место. Кажется, Малыш Билли оттуда родом.
Малыш Билли был еще одним постоянным посетителем «Оксфорда», но оказалось, он еще не пришел. Билли появился в баре только минут двадцать спустя, одетый в белую поварскую униформу с эмблемой ближайшего ресторана. Вытирая пот со лба, Билли протиснулся к стойке.
– Что, Билли, на сегодня закончил? – спросил его кто-то.
– Какое, к черту, закончил? У меня перерыв, – отозвался Билли, бросая взгляд на часы. – Пинту лагера, Маргарет, – сказал он, обращаясь к барменше.
Пока Маргарет наливала пиво, Ребус тоже попросил повторить и добавил, что платит за обе порции.
– Твое здоровье, Джон, – сказал Билли, не привыкший к такой щедрости. – Как делишки?
– Я вчера побывал в Фоллзе. Говорят, ты там вырос?
– Ага, верно. Правда, я не был там уже чертову уйму лет, но…
– Значит, ты не знаешь Бальфуров?
Билли покачал головой:
– Нет. Они поселились там уже после меня. Когда Бальфуры купили усадьбу, я уже учился в колледже… Спасибо, Маргарет, лапонька… – Он взял пиво. – Твое здоровье, Джон, – повторил Билли.
Ребус расплатился и, приподняв свой стакан в дружеском салюте, повернулся к Билли. Тот уже успел ополовинить свой стакан, сделав два или три жадных глотка.
– Господи, что за благодать!…
– Тяжелая выдалась смена? – посочувствовал Ребус.
– Да нет, не очень. А ты, значит, расследуешь исчезновение девчонки Бальфур?
– Да. Вместе со всей полицией города.
– Ну и как тебе Фоллз?
– Его трудно назвать мегаполисом.
Билли улыбнулся и полез в карман за папиросной бумагой и табаком.
– Думаю, с тех пор как я там жил, он малость переменился.
– Ты рос в Прилужье?
– Как ты узнал? – Билли скрутил папиросу и с наслаждением закурил.
– Догадался. – Ребус пожал плечами.
– Да, я шахтерский сын. Мой дед сутками не вылезал из шахты. Отец начинал так же, но потом попал под сокращение.
– Я сам вырос в шахтерском поселке, – сказал Ребус.
– Тогда ты знаешь, что бывает, когда шахта закрывается. Пока этого не произошло, в Прилужье вполне можно было жить. – Очевидно вспомнив юность, Билли мечтательно уставился на зеркальный шар.
– Прилужье никуда не делось, – сказал Ребус.
– Да, но там все уже не то, того уже быть не может, – махнул рукой Билли. – Я помню, как наши матери выскабливали ступеньки так, что они становились белее белого, а отцы в это время стригли газоны или ходили из дома в дом, чтобы поболтать или позаимствовать какой-нибудь инструмент… – Он ненадолго прервался, чтобы попросить Маргарет снова наполнить их стаканы. – Теперь, я слышал, поселок заполонили проклятые яппи; все стало слишком дорого, местные могут купить дом разве что в Прилужье – все остальное им не по карману. Дети вырастают и уезжают – как я в свое время. Ты что-нибудь слышал о каменоломнях?
Ребус только покачал головой – он слушал, и говорить ему не хотелось.
– Года два или три назад пошли слухи, что неподалеку от поселка собираются копать карьер – добывать строительный камень. Для местных это были рабочие места – много рабочих мест. И вдруг появляется это долбаное обращение, которое никто из прилужских не подписывал и даже в глаза не видел, пропади оно. И что же ты думаешь?! Затея с карьером так и заглохла.
– Думаешь, это яппи подстроили?
– Они, конечно, чтоб им пусто было! Ведь у этих сукиных детей везде блат, везде связи… Может, и Бальфуры сюда руку приложили, не знаю. Фоллз… – Билли сокрушенно покачал головой. – Теперь он уже не тот, что раньше, Джон… – Он докурил свою самокрутку, раздавил в пепельнице и собрался уходить, но вдруг остановился. – Слушай, Джон, ты ведь любишь музыку?