Воин Доброй Удачи
Шрифт:
– Это ты сделала, Эсми? – упорно продолжал шрайя высокомерным тоном. – Ты замыслила…
– Что я сделала? – спросила она таким спокойным голосом, который мог принадлежать только помешавшейся. – Замыслила, чтобы ты убил моего сына?
– Эсми… – начал он.
Но что-то заставило его замолчать, даже несмотря на дунианскую кровь. От ужаса у Келмомаса закружилась голова, и он видел не мать, тяжело опустившуюся на колени, а поверженную Императрицу Трехморья. Незнакомку. Он убеждал себя, что это из-за маски, но, когда она сняла ее, родное лицо, видное в профиль, показалось ему чужим.
Дрожащими
За окном прогремел близкий гром. Дождь со свистом шумел и барабанил по крыше.
– Раньше, – сказала она, не поднимая головы. – Раньше я думала, что могу одолеть тебя…
Святейший шрайя Тысячи Храмов стоял хмурый и высокомерный.
– Как?
Императрица устало пожала плечами, словно обессиленная страданиями.
– История, которую как-то поведал мне Келлхус о пари между богом и героем… испытание мужества…
Майтанет взирал на нее без всякого выражения.
Она подняла красные, полные слез глаза.
– Мне порой кажется, что он предостерегал меня… Против него самого. Против моих детей… Против тебя.
Эсменет снова обернулась к мертвому сыну.
– Он рассказал мне историю, в которой говорилось о крайней уязвимости дуниан.
Она отвела с маски, лежащей на лице Инрилатаса, локон светлых волос. Из раны продолжала течь кровь, растекаясь по полу, заполняя щели, пропитывая полы ее платья.
– Стоит только пожелать, чтобы охотно принести себя в жертву…
– Эсми… Тебя обма…
– Я так этого хотела, Майта. И я знала, что ты увидишь… разглядишь во мне готовность разжечь войну по всей Империи против тебя, и тогда ты сдашься, как все остальные, перед моей державной волей.
– Эсменет… Сестра, прошу тебя… Оставь эти безум…
– Но что… что ты наделал… здесь…
Голова у нее упала, как у сломанной куклы, и голос померк до шепота.
– Майта… Ты убил моего мальчика… моего… моего сына.
Она нахмурилась, будто только сейчас постигла все значение случившегося, и взглянула на экзальт-капитана.
– Имхаилас… Взять его.
Ошеломленная свита толпилась у входа. Неподвижно стоявший высокий офицер-норсирай повернул к императрице бледное от ужаса лицо. Келмомас чуть не фыркнул от смеха, настолько комически тот выглядел.
– Ваша Светлость?
– Эсми… – угрожающе произнес Майтанет. – Никто меня не возьмет.
И он просто развернулся и широким шагом пошел по анфиладе мраморных залов.
Все остались стоять, пораженные, часто дыша.
– Взять его, – резко крикнула императрица Имхаиласу.
И обернувшись к трупу сына, склонилась над ним, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала ее хрупкое тело, бормоча:
– Нет-нет-нет-нет…
«Вот и еще одного не стало», – прошептал внутренний голос, смеясь.
Телохранители императрицы до этого только и делали, что освещали ей путь, когда она выходила из своих покоев. Тьма царила в комнатах, переходящих одна в другую, и одинокие лампы лишь оттеняли ее. Мир в глазах мальчика казался мягким и теплым от тайн, все его острые грани тонули в тени. Здесь поблескивала пузатая урна, там мерцали нити искусного гобелена – знакомые предметы, становившиеся чудными при скудном свете.
«Да, – решил он. – Нужен другой мир. Лучше».
Они легли вместе на широкой кровати,
мать – опершись спиной на подушки, сын – у нее под боком. Оба молчали. Газовые занавеси на балконе смягчали холодный темный мрамор.Принц-империал, не зная, чем заняться, принялся считать удары сердца, пытаясь постичь всю степень своего блаженства. Он насчитал три тысячи четыреста двадцать семь ударов, прежде чем из мрака появился Лорд Санкас с исполненным тревоги лицом.
– Он просто вышел из дворца.
Императрица сжалась, но не двинулась с места.
– И никто не посмел поднять на него руку?
– Никто.
– Даже Имхаилас?
Санкас кивнул:
– Имхаилас посмел, но ему никто не помог…
Келмомас чуть не скорчился от волнения.
«Прошу, прошу, прошу, пусть он умрет!»
Инрилатаса нет. Дядя изгнан. А когда умрет Имхаилас, это будет лучший из лучших дней!
Но мать подле него не двинулась с места.
– Он… Он в порядке?
– Гордость этого глупца поутихнет на месяц, но тело останется неприкосновенным. Могу я предложить, Ваша светлость, освободить его от командования?
– Нет, Санкас.
– Его подчиненные взбунтовались, Ваша светлость, и это очевидно всем. Его власть над ними, его командование сломлено.
– Я сказала, нет… Сломлено больше, чем его власть. Все мы сегодня опозорены.
Глаза патриция широко раскрылись.
– Конечно, Ваша светлость.
Неловкий момент, исполненный всем тем, что занимает место рухнувших надежд, прошел. По всему телу матери, охваченной горем, пробежали судороги. Эсменет стискивала и отпускала сына, сжимала и разжимала объятия, будто что-то внутри нее нащупывало дорогу, сделав ее руки своими пальцами, кожу ее – перчаткой. Потом она расслабилась, дыхание замедлилось. Даже сердце будто распухло и тяжело билось в груди.
И Келмомас каким-то образом понял, что она обрела покой в фатальной решимости.
– Ты верховный патриций, Санкас, – сказала она.
Мальчик чувствовал горячее дыхание на затылке и знал, что мать смотрит на него с грустью и восхищением.
– Ты принадлежишь одному из самых древних родов. Ты владеешь сферами… средствами, совершенно независимыми от Имперского аппарата. Я уверена, что ты обеспечишь меня всем необходимым.
– Все, что угодно, Ваша светлость.
Келмомас закрыл глаза от наслаждения, чувствуя, как материнские пальцы перебирают его кудри.
– Мне нужен человек, Санкас, – сказала она из темноты прямо над ним. – Один человек… Который может убить.
Длинная, признательная пауза.
– Какой-нибудь человек, который может убить другого, императрица.
Слова. Как пригоршня яда, способная перевернуть мир.
– Мне нужен способный человек. С выдающимися умениями.
Верховный патриций вытянулся, застыл.
– Да, – произнес он через силу. – Понимаю…
Лорд Биакси Санкас был сыном иного времени, обладая чувствительностью, которая никак не вписывалась в новые порядки. Он постоянно совершал странные поступки, которые поражали мальчика: не только осмеливался приближаться к императрице, но даже садился на край ее кровати. Вот и сейчас он посмотрел на нее с дерзкой непредвзятостью. Тусклый свет и изменчивые тени не приукрашивали его, прочертив длинные борозды по его лицу.