Волчонок

– - Не раскисай, волчонок!
– - Демер стал распутывать сложные и тугие узлы, заодно пытаясь что-то мне втолковать, но я, не слушая его, закусил дрожащие губы и, низко опустив голову, закрыл глаза...

От последовавших за этим событием дней в моей памяти остались лишь смутные, искажённые лихорадочным маревом, видения. Я считал, что война по-прежнему идёт своим чередом, и нам с отцами вновь предстоит какой-то дальний переход, а ещё меня почему-то совершенно не удивляло то, что в седле меня везёт погибший под Рюнвальдом Эйк! Меня не пугали ни его глубоко запавшие, неподвижные глаза, ни заскорузлая от крови куртка, но если его рука вдруг теряла свою природную смуглость, внезапно обращаясь в сильную, узкую кисть, я, дрожа от привидевшегося, закрывал глаза и молча прижимался к отцу, а затем, убаюканный мерной поступью коня, забывался в тяжёлом, лишённом видений сне...

Но, приносящее мне хоть какое-то успокоение, забытьё чаще всего оканчивалось вместе с дневным переходом, и вечерами, на привалах мне вновь становилось худо: то висящий над огнём котелок обращался в чёрный, объятый пламенем череп, то нечаянно пролитая вода начинала растекаться по попоне кровавым пятном, а откуда-то из темноты выходил одноглазый "Ястреб". Не обращая внимания ни на меня, ни на до сих пор снующих по нему муравьёв, он садился поближе к костру и вытягивал над огнём руки с непомерно разросшимися, загнутыми, точно у хищной птицы ногтями!..

Не в силах избавиться от всё больше и больше окружающих меня мороков, я начинал отчаянно звать отцов, но чьё бы имя я не выкликнул, на мой зов всегда являлся лишь суровый, зеленоокий призрак. Я отворачивался от него, прикрыв глаза ладонью, но он был самым настырным из всех моих видений и, появившись, ещё долго не давал мне покоя: расцепив мои зубы, он вливал между ними что-то горькое и жгучее, прикладывал к моему пылающему лбу мокрую перевязку и садился рядом. Пахнущий травами лён, часто оказывался извивающейся кольцами лесной гадюкой, но зеленоглазый пресекал все мои попытки избавиться от ядовитой гадины, и мне приходилось, закрыв глаза, терпеливо сносить её прикосновения, ну, а если неустанно дежурящий около меня призрак пытался со мною заговорить, я никогда ему не отвечал...

КОЛДОВСКИЕ ШУТКИ

Я очнулся на узкой, крытой овчиной, лавке, по самую шею укутанный в сшитое из разноцветных лоскутов одеяло. Приподнявшись на локте, я с изумлением огляделся вокруг и в сереющих предрассветных сумерках различил спящих на соседних лавках, укрытых такими же одеялами, детей и выбеленный горб высокой печи, а проведя рукою по голове, ощутил под пальцами вместо своих "волколачьих" косм лишь колючий, стоящий дыбом подшёрсток! Рука сама метнулась к груди, но клык был на месте, и я, выбравшись изпод одеяла, как был -- в одном исподнем, вышел из горенки и, устроившись прямо на пороге хаты, долго смотрел на колодезь с журавлём и старые, с согнувшимися до земли ветвями яблони.

– - Ах ты, горюшко!
– - вышедшая из крытого соломой сарая женщина, завидев меня, всплеснула руками, -- Ты зачем поднялся в такую рань?!

Я молча взглянул на неё -- статную и русоволосую, а женщина продолжала вычитывать меня, и её говор почти не отличался от триполемского слога, которому так хотел научить меня князь:

– - Сколько дней в жару да бреду пролежал, а теперь, едва встав, ещё и на утреннюю росу подался! А ну быстро возвращайся в горенку, на лавку, а я к тебе сейчас подоспею!

... А ещё не более, чем через четверть часа, Марла поила меня молоком и, то и дело, пытаясь снова укутать в одеяло, вздыхала:

– - Тебя ведь, сердешный, ни в один двор пускать не хотели: со стороны ведь казалось, что у тебя то ли марь чёрная, то ли чума, но ведь негоже хворого -- пусть хоть сто раз поветренного, под открытым небом оставлять! Да и отец твой на лицо уже сам чернее любой мари стал -- аж смотреть на него страшно было... Но вот как занёс он тебя в мою хату на руках, как положил на лавку, так и был при тебе неотлучно -- ни на шаг не отходил!

Но я всё же прогнала его, правда лишь после того, как ты метаться да бредить перестал: у меня своих трое -- чай, не молодка глупая, знаю как выхаживать! Так что теперь твой батя на сеновале спит -- уже вторые сутки кряду, но я его не бужу -- пусть отойдёт, ведь даже у двужильных свой предел есть!
– - а затем Марла налила мне ещё молока и улыбнулась.
– - Помню, я всё дивилась на то, что ты такой разрисованный, а отец твой ответил, что пока у князя нашего в "Золотых" ходил, ты с матерью в Скруле жил, а потому и крашеный, и нравом своим на дикого кота похож!

Только ведь тут и слепому ясно, что несладко тебе пришлось в лесах тех дремучих после смерти матери: хорошо, что отец вернулся, нашё тебя, горемычного...
– - Марла попыталась погладить меня по голове, но я ушёл от её ласки, и моя, охваченная перчаткой, рука неожиданно дрогнула. Ну, а селянка на мою угрюмость улыбнулась и успокоительно сказала.
– - Ну и что из того, что ты его почти не знаешь? У меня вон, только Арти отца помнит, да и то смутно, а Лемми вообще не видал его ни разу! Только родная кровь своё всегда возьмёт: вот увидишь -- и месяца не пройдёт, как всё у вас образуется!

Я, конечно же, думал совершенно иначе, чем Марла, но разубеждать её не стал - выхлебав молоко, я наотрез отказался вновь отправляться спать, и, устроившись на лавке у оконца, принялся рассматривать двор, пока селянка возилась у печи.

Ну, а когда утро окончательно вступило в свои права, а во дворе громко закудахтали куры, князь, проснувшись, покинул так полюбившийся ему сеновал и принялся за умывание. Стоя у колодца, он прогонял остатки сна, выливая на себя целые вёдра студеной воды, и я, хорошо видел на его плече свежий, только начавший подживать порез, оставленный серпом Ариена. Конечно, у того монолита нам с князем было не до веселья, но в предведущий вечер Демер, наверное, посмеялся от души, выставляя себя за Ламерта -- вот только откуда он узнал про песню... И про то, как отец всегда выговаривает своему Пегому?

Я отвернулся от окна и, подтянув колени к самому подбородку, начал ломать голову над открывшейся мне загадкой, и, ища ответ, уже успел запутаться, но тут в хату, привычно встряхнув мокрой, спускающейся ниже лопаток гривой, зашёл Демер. Как всегда, гладко выскобленный, с неизменным прищуром холодных, пронзительных глаз, он, тем не менее, казался в то утро не суровым, а весёлым, да к тому же на его, плотно облепленной тельником груди, больше не было цепи со стрелой, а свой говор он сделал таким же простым, что и у Марлы! Перекинувшись с ней двумя, тремя шутками, Демер подсел ко мне -- как раз задумчиво теребящему кольца перчатки -- и улыбнувшись:

– - А ну дай, подсоблю, -- принялся разминать мне руку. Под его пальцами моя кисть вновь, на мгновение, ожила и едва заметно дрогнула. Князь внимательно прищурился и, проведя кончиком ногтя по моей ладони, сказал, -- А теперь повтори это снова, волчонок. Порадуй отца!

Я искоса взглянул на возившуюся у печки Марлу, а затем сжал зубы и напряг по прежнему бесчувственное запястье -- облитые замшей и серебром пальцы немного согнулись, а затем распрямились, и Демер со словами:

"Молодец!.. Но до полного выздоровления тебе ещё далеко!" -- снова принялся разминать мне руку. А ещё через несколько минут он вдруг едва слышно шепнул, -- Вот видишь, сынок: даже мерзость иногда приносит пользу!