Волгины

За это время отгремели бои в Сталинграде, обрели бесславный конец свой разгромленные дивизии Паулюса, и враг, теперь уже обескровленный и надломленный, покатился на запад под ударами советских войск.

В феврале 1943 года были очищены от врага большая часть Кубани, весь Дон и освобожден Ростов. Как только Павел узнал об этом, он тотчас же написал наркому письмо с настойчивой просьбой вернуть его на место прежней работы.

«Товарищ нарком, — писал Павел. — Человека, где бы он ни жил и как бы ни был доволен своей работой, всегда тянет на родное пепелище. Верните меня туда, где осталась моя душа, мое сердце! Хочу все силы вложить в восстановление родного совхоза, разрушенного ненавистными оккупантами. Не откажите, потому что это вопрос моей жизни…»

Ответ на письмо пришел быстрее, чем рассчитывал Павел, — через неделю. Павлу предлагалось поскорее, до начала весеннего сева, выехать на старое место и принимать разоренное войной хозяйство.

Прочитав телеграмму, всегда деловито сдержанный, Павел закричал «ура», обнял сильно постаревшую и исхудавшую в эвакуации Евфросинью Семеновну, стал целовать.

— Что с тобой? Да говори же, — заглядывая в его сияющее, сразу помолодевшее лицо, забормотала Евфросинья Семеновна.

— Домой, домой… На Дон! Фрося, родимая, едем на Дон! Домой! — восторженно кричал Павел, и вдруг, чего давно не случалось, поднял жену на руки, закружился с нею по комнате.

Евфросинья Семеновна, освободившись из объятий мужа, долго, словно не веря глазам, читала телеграмму, потом засмеялась тихо, счастливо, как не смеялась давно.

Восьмилетний, уже начавший учиться в школе Боря и вытянувшаяся, как щуплый колосок, недавно переболевшая корью Люся радостно запрыгали вокруг отца.

— Домой! Скорее домой. Хочу в нашу школу, — повисая на руке отца, защебетала Люся.

— Слышишь, Фрося? Каждому свое, — улыбаясь, сказал Павел.

За два года войны он весь как будто сжался, словно уменьшился в росте, фигура его стала старее, суховатее, крепче.

Через два дня, сдав дела своему заместителю, Павел отвез семью на станцию, километров за семьдесят от совхозного поселка, усадил в поезд, а сам, чтобы не терять времени, отправился в Москву на самолете.

Приехал он в донскую степь в начале марта. Весна была в самом разгаре Снег почти весь растаял, по полям катились белые кудрявые облачка испарений, солнце пригревало.

Из районного центра в совхоз Павел ехал на райисполкомовской рассохшейся тачанке, запряженной парой отощавших за время оккупации лошадей. Тянувшийся рядом с изрытым, ухабистым грейдером проселок раскис. Слабосильные кони еле тащили по вязкой грязи ковыляющую колесами тачанку. Но, несмотря на трудную дорогу, Павел с наслаждением вдыхал густой запах напитавшейся влагой степи, то привставал, хватаясь руками за края тачанки, и нетерпеливо смотрел вперед, то, сбивая на затылок потертую серую кубанку, щурясь из-под ладони, громко выкрикивал:

— А ведь это вагончик третьей тракторной бригады! Видишь? — обращался он к хмурому райисполкомовскому кучеру. — Так и стоит, как мы его тогда оставили… А вон трактор. А это — третье поле. Как заросло! Ай-ай-ай! Ну, злодеи, видать, тут нахозяйничали. А это что же такое? Никак, жито посеяли прямо по стерне.

Кучер то и дело оглядывался на неспокойного седока, нахлестывал кнутом покрытых мылом с запавшими боками лошадей.

— Ты что — не чуешь, о чем я говорю? — удивленно спросил Павел. — Или нездешний?

— Здешний, — нехотя ответил кучер.

— Что-то я тебя не припомню.

— А где же вам меня помнить. Нас много. Всех не упомнишь. До войны я на коневодческой ферме в колхозе работал. Но и ваши поля, совхозные, знаю.

— Знаешь? — оживился Павел. — Это же поля пятого отделения, Егора Михайловича Петренко. Не помнишь? Хороший был управляющий. Жив ли он? Слушай, хлопче, — взял он кучера за плечо. — Нельзя ли поживее? Подхлестни-ка. Да и куда же ты в грязь правишь? Эх, голова!

Кучер крикнул: «Но! Задергалась!»— и замахнулся на пристяжную кнутом.

Впереди уже маячили в ненастной мартовской мгле постройки центральной усадьбы — силосная башня, красная черепичная крыша мастерских, закоптелые, с зияющими провалами окон стены сожженного клуба.

Павел нетерпеливо смотрел вперед, вздыхал:

— Наделали, видать, делов варвары.

Все чаще попадались по дороге брошенные в поле, загрузшие по самые радиаторы, искалеченные тракторы, заржавевшие сцепы плугов, сломанные бесколесные сеялки, а между ними кое-где чернели остовы немецких громадных и неуклюжих грузовиков, торчали дула орудий.

Всюду были видны следы беспорядочного вражеского отступления.

Почти на въезде в усадьбу, склонившись набок, стоял тяжелый немецкий танк. Закопченная, обгорелая его броня зияла пробоинами. На лобовой части рядом с крестом чуть проступал рисунок скачущего оленя, может быть символ быстроты, а на орудийной башне сидел обыкновенный русский грач в весеннем сизом оперении и спокойно чистил клюв.

— Довоевался, гад, — показав кнутовищем на танк, презрительно сказал возчик и сплюнул. — Стали-то сколько! Инвентарю всякого можно было наделать на целое хозяйство.

Павел приподнялся, стараясь охватить взглядом все изменения, происшедшие в центральной усадьбе за время его отсутствия.

Все как будто знакомо, точно оставлено вчера, и в то же время все носило следы злой разрушительной силы. В ремонтных мастерских — тишина, окна выбиты; только из кузнечного цеха, как слабый признак живого дыхания, вьется темный дымок, слышны редкие, размеренные, как стук маятника, удары молотка о наковальню.

Весь квартал четырехэтажных, когда-то украшавших поселок, белых, как снежные глыбы, зданий чернеет пустыми амбразурами окон: одни дома сожжены, другие разрушены. Деревья в молодом посаженном незадолго до войны парке и на главной улице сломаны. Всюду — вывороченные кирпичи тротуаров, мусор, железный ржавый хлам…

Тачанка подкатила к одноэтажному зданию с облезлой штукатуркой, с фигурной сломанной наполовину оградой. Павел грузно спрыгнул с тачанки, поднялся по загрязненным, с налипшими комьями земли ступенькам. Глаза его нетерпеливо искали людей. Неужели никого нет из руководителей, никто не встретит старого директора?

Но едва Павел переступил порог сумрачного коридора, навстречу ему, стуча сапогами, метнулась какая-то широкая фигура. Павел не успел разглядеть ее. Сильные руки неловко, по-мужски, обняли его за шею, колючая небритая щека прижалась к лицу, глухой знакомый голос радостно загудел у самого уха: