Волгины

— Павел Прохорович! Дождались-таки.

— Иосиф Лукич?.. — узнав наконец старшего агронома, удивился Павел.

Они отступили друг от друга на шаг и снова кинулись в объятия.

— Да как же это? Иосиф Лукич, какими судьбами вы уже здесь? — спрашивал Павел. — Ведь вы уехали из совхоза раньше меня. Куда вы тогда пропали?

— Все расскажу. Все, все, — бормотал Иосиф Лукич. — Идемте в кабинет.

Они вошли в просторную, знакомую Павлу комнату. В ней пока не было никакого убранства, стены закопчены, с потолка свисал кусок отвалившейся штукатурки, но диван и стол — на прежних местах; в углу, как прежде, тускло блестело золотой бахромой переходящее знамя наркомата. Где оно хранилось? Откуда его привезли? Чьи любовные, преданные руки прятали его в течение семи месяцев оккупации от жадно выслеживающего взора врагов?

Павлу на мгновение показалось, что он никуда не уезжал, никакой эвакуации не было и он только что вернулся из обычной поездки по отделениям.

Директор и старший агроном долго трясли друг другу руки.

— Ну, вот опять мы с вами дома, Иосиф Лукич. Дома, — повторил он и огляделся.

— Как в гостях ни хорошо, а дома лучше, — попробовал пошутить Иосиф Лукич.

Павел глубоко вздохнул, точно скинул с плеч тяжелую ношу Он все еще не садился за свой стол. Иосиф Лукич радостно и в то же время немного смущенно смотрел на директора. Только теперь Павел заметил, как он изменился. От его солидной, внушительной полноты не осталось и следа, поношенный военный китель мешковато свисал с плеч, сморщенное лицо тоже словно стало меньше, но цвет его был здоровый, глаза смотрели весело и ясно.

— Как вы тут?.. Расскажите, Иосиф Лукич. Кто сейчас в совхозе из прежних людей? — спросил Павел, осторожно и неуверенно приближаясь к своему креслу.

Иосиф Лукич присел на свое обычное место у директорского стола, на которое садился всегда, когда его вызывал Павел. Вот он опустил голову, скулы его слегка задрожали. Очевидно, ему было трудно начать рассказывать.

— Так вот… Тогда… Наш обоз отрезали немецкие мотоциклисты, — тихо сказал он. — Ну, и… пришлось вернуться…

Наступила неловкая пауза.

— Вы все время жили здесь? Во время оккупации? — осторожно спросил Павел Взгляд его стал острым, отчужденным…

— Да, я оставался здесь… Все время…

Иосиф Лукич заметил, как сразу потемнело лицо Павла, и, еще больше смутившись, добавил:

— Вы не сомневайтесь Я не предлагал оккупантам своих услуг. Немцы даже не подозревали, что я живу в совхозе, на пятом отделении. Вы можете справиться у ваших же людей… Люди скажут.

Иосиф Лукич поднял на Павла ясный прямой взгляд. И от этого взгляда Павлу стало неловко.

— Оставим это… — сказал он. — Кто еще оставался здесь?

Иосиф Лукич назвал двух управляющих отделениями, одного агронома, еще нескольких трактористов и их семьи, ранее эвакуированных из других совхозов.

— Петренко здесь?

— Здесь. Три дня, как приехал. Скрывался где-то в Тихорецком районе. И Дарья Корсунская тоже на отделении. Звеньевая — помните?

— Как же! Помню. Теперь это будет наша опора. Верно ведь? — спросил Павел и задумался.

Да, на этих людей он может теперь опереться. Они не изменили совхозу, остались верными, несмотря ни на какие трудности.

— Конечно, очень неприятно, что не удалось уйти, — как бы оправдываясь, продолжал старший агроном. — Немцы прорвались внезапно. С нами были женщины, дети… Ничего нельзя было поделать.

Павел поспешил вставить:

— Я вас не обвиняю. Всем эвакуироваться было невозможно.

— Кстати, мы тут не сидели без дела, — потирая пухловатые руки, заявил Иосиф Лукич, — Сумели припрятать вагон семенного зерна. Из-под самого носа у оккупационных властей утащили. Две ночи работали… Подобрали надежных людей. Полностью засыпали амбар пятого отделения. Люди работали, рискуя жизнью. Так верили все в скорый приход Красной Армии и в то, что в этом году придется сеять. Луценко, агронома, помните? Маленький такой, невзрачный… Он непосредственно руководил операцией. А работали почти только женщины. И эта Дарья Тимофеевна была их вожаком.

Павел сосредоточенно слушал. Он хорошо знал агронома отделения Луценко, совсем юного, робкого на вид, закончившего перед самой войной сельскохозяйственный институт, знал многих женщин-работниц, голосистых, дерзких в разговорах с совхозным начальством, «не лезущих в карман за словом». Он представил их себе подавленных бесправием оккупации, без всякой защиты и средств, оставшихся с детьми, голодных и в то же время с риском для жизни спасающих зерно, и горделивое чувство за своих людей заглушило горечь и сожаление о понесенных утратах.

Новости одну удивительнее другой узнавал Павел. Он нетерпеливо спрашивал, а Иосиф Лукич едва успевал отвечать.

— А главный инженер где? Наш нерешительный и очень осторожный Владимир Александрович? — спросил Павел.

— О нем ничего не слышно. Все еще где-нибудь в эвакуации. Сейчас у нас новый. Фронтовик. Недавно приехал прямо из госпиталя. Как будто дельный специалист, хотя из молодых.

— А партийное руководство?

— Новое тоже. Из фронтовиков. Парторг сейчас на отделении.

Павел и Иосиф Лукич перебрали всех людей совхоза. Из прежних работников мало кто остался: одни были в эвакуации, другие в армии, третьих и след потерялся. Собирать рабочих и специалистов, создавать машинную базу надо было сызнова.

Иосиф Лукич, заметив горькую складку у губ директора, морщинистые мешочки вокруг покрасневших от бессонных ночей глаз, спохватился:

— Павел Прохорович! Да что же это я заговорил вас. Надо вам передохнуть с дороги. А о делах завтра потолкуем. Временный директор уехал в область, вернется утром. Через денек и начнете принимать дела.

— Какой он? Временный директор? — спросил Павел.

Иосиф Лукич ответил уклончиво:

— Познакомитесь сами. Из заместителей он по хозяйственной части. Не специалист.

Иосиф Лукич назвал незнакомую фамилию. Павел подошел к окну, резким толчком распахнул форточку. В кабинет хлынула свежая струя сырого весеннего воздуха.

Павел глубоко вздохнул, отчего грудь его стала как будто шире, обернувшись к Иосифу Лукичу, сказал:

— Так что же, Иосиф Лукич… Будем приниматься за дело? Я думаю, уезжать отсюда теперь не придется?

— Уверен в этом. После Сталинграда Гитлеру вряд ли захочется наступать. Времена теперь другие, Павел Прохорович, — ответил Иосиф Лукич.

— Да, времена другие, — согласился Павел.

2

Уже на другой день Павел Волгин, несмотря на трудные, непросохшие дороги, объезжал поля. На пятое, самое урожайное до войны, отделение он приехал под вечер. Солнце уже заходило. Крепко подмораживало, и стоявшие во впадинах лужи снеговой воды покрылись тонким и хрупким, как стекло, ледком.