Волгины

— Извините меня, Парася. Я причинил вам много волнений, — сказал он. — Я понимаю, вы сильно привязались к ребенку. Пусть он пока остается у вас. Вы хорошая мать… Я отдам вам все, что у меня есть. Вы еще подумаете… Ведь я в самом деле ищу своего сына и хочу его найти… И я убежден, что это он и есть… Но мы разберемся после… Теперь-то будет для этого время. Я еще заеду к вам…

— А ну-ка, добрый человик, подывытесь сюды. Це не ваше? — спросила вдруг Марина, подавая Алексею одеяльце.

Алексей схватил его, развернул… На одном уголке его стояли вышитые Кето красной, давно выцветшей нитью инициалы: «А. В.».

— Вот видите, Парася… Эту вещь я хорошо помню, — сказал Алексей, подняв голову. — И эти буквы. Теперь уж ничего не поделаешь. Придется решать, как быть.

— Та як быть. Раз вы батько, то и берите своего сыночка, — решительно заявили Марина. Ведь это же такое счастье! Андрийко, а ну, пиды сюды! Ото-ж, проказливый хлопец.

Она взяла ребенка на руки, поднесла к Алексею.

— Андрийко! Ось гляди. Це твий батько найшовся!.. Чуешь?

Не боясь теперь испугать ребенка, Алексей потянулся к нему, но Андрейка стал хныкать, упираться.

Алексей, давно не державший на руках детей, все-таки взял его, неловко прижал к себе и поцеловал в щеку. И вдруг отвернулся и по-мужски скупым жестом вытер глаза…

Марину, Парасю с Андрийкой и деда Алексей отвез в их село. Но какое это было село! Только теперь Алексей внимательно разглядел его и содрогнулся: от трехсот дворов не осталось и сотни…

Женщин с ребенком надо было куда-то пристроить. При помощи того же деда, охотно сопровождавшего его всюду, Алексей разыскал недавно вернувшегося в село председателя сельсовета, переговорил с ним.

Марину с Парасей, как и других оставшихся совсем без крова жителей, было решено разместить по уцелевшим хатам.

Многие не захотели уходить от своих пепелищ и уже устраивались на житье по погребам и на скорую руку собранным из оставшихся досок и плетней шалашикам…

— Вон сколько надо строить, — поведя рукой, озабоченно, но без уныния в голосе сказал Алексею председатель сельского совета. — Больше чем полсела из золы надо поднять. Но ничего… Построим… Лесу у нас хватит. А для Параси, конечно, поторопимся особо. В этом не сомневайтесь. И за парнишкой всем колхозом приглядим. Вы месяца через два к нам приезжайте, товарищ полковник, — поглаживая партизанскую — во всю грудь — и черную, как уголь, бороду, пригласил председатель. — Села нашего тогда не узнаете… Люди теперь до работы будут особенно охочие: как возьмутся, только стружки полетят.

Алексей торопился. Отдав Парасе и Марине все деньги, какие были при нем, он тут же при всех благодарно поцеловал обеих женщин, сказал:

— Спасибо вам, хорошие люди. Я вас никогда не забуду. Через неделю, а может быть, и раньше, восстановят железную дорогу, из Бобруйска на Гомель пойдут поезда. И я вас прошу, Парася, сделать еще одно доброе дело для меня и ребенка. Поезжайте в Ростов, к моему отцу, отвезите Андрюшу (Алексей все еще не решался при Парасе называть мальчика его настоящим именем). Поездку я устрою, и вам не придется много хлопотать. Как только пойдут поезда, возьму отпуск дня на три, приеду к вам, соберу вас в дорогу, отвезу в Бобруйск и посажу в поезд… Согласны?

Алексей решительно и настойчиво смотрел на Парасю.

Уже успокоившаяся и примирившаяся со всем Парася взглянула на Марину. Она привыкла во всем советоваться с теткой и поступать так, как она скажет.

— Поезжай, Парася, — просто посоветовала суровая Марина. — Отвези дытыну до ридного дому. Зробым все для этого человека…

— Ото ж. И я того хотела, — согласилась Парася, и добрые карие глаза ее особенно тепло засветились.

Алексей еще раз поблагодарил женщин.

Парася и Марина стояли у входа перенаселенной погорельцами хаты, прощально, с искренним участием и сожалением смотрели на него.

У ног их лежали узелки со скудными пожитками.

Андрийко стоял у ног Параси, прижимаясь к коленям, все еще пугливо и в то же время с непостижимым выражением детского любопытства смотрел на Алексея.

Такими и запомнились эти простые, скромные, щедрые на доброту женщины Алексею…

Через час он снова погрузился в свои обязанности и заботы. Наступление продолжалось безостановочно.

Полк Синегуба он нашел в селе под Барановичами. Здесь Алексей окончательно убедился, что судьба Леши интересовала не только его одного.

Он почувствовал это, как только попал в батальон. Генерал Колпаков, которому он позвонил, поздравил его от всей души, полковник Синегуб и майор Соснин выпили по походной чарке на минутном привале. Капитан Гармаш, встретившись с Алексеем, кинулся к нему в объятия. Таня и Нина, выслушав рассказ о том, что произошло в партизанском городке Берложоне, всплакнули.

Общая радость эта совпала с новой большой победой: на другой день советские войска вошли в Минск, и двадцатичетырехкратные пушечные залпы прогремели из Москвы на весь мир.

А через две недели, когда советские войска подходили к границе, Алексей узнал, что из Бобруйска на Гомель пошли первые поезда. Получив трехдневный отпуск, он съездил в Вязну и лично сопроводил Парасю вместе с Лешкой до Гомеля, а оттуда отправил их в Ростов к отцу.

8

Узкие кривые улицы старого белорусского городка запружены нескончаемым потоком советских танков, длинноствольных орудий, тягачей, гвардейских минометов с отлого приподнятыми, затянутыми в парусиновые чехлы рамами.

Нестерпимо палит солнце. Серая пыль, как дым, висит между невысоких, облезлых за время войны домиков… Звяканье гусениц, шум моторов, громыхание орудийных колес по неровной мостовой оглушают, доводят до отупения. Но лица солдат, сидящих на танках и шагающих за орудиями, словно озарены изнутри одним стремлением… Вперед! На запад! К границам, вслед за убегающим врагом — вперед! Какое это бодрое, поднимающее, как на крыльях, слово!

Алексей вместе с неотлучным капитаном Глагольевым еле продвигался на своей серой от пыли, словно в сусличий мех одетой «эмке» через победно гремящий стальной поток.

Какое могучее, сокрушительное движение! Какая окрепшая вырвавшаяся на простор сила! Как она выросла, закалилась за три года!

Вот плещется на танке алое, слегка припудренное пылью, с потемневшими позолоченными кистями знамя. Оно то вяло никнет от безветрия, то с шумом раскрывается под внезапно вырвавшимся навстречу ветром…

Знамя держит пожилой, в пристегнутой у подбородка, развевающейся плащпалатке, будто из бронзы отлитый боец.

Его, как пчелы матку, облепили солдаты; они сидят у ног его, сжимая автоматы, поблескивая на солнце касками.