Волгины

«Он поставит ее раньше завтрашнего полудня», — подумал Алексей.

Сумеречная мгла надвигалась из леса, затопляя реку и мост, а люди продолжали работать. Шипел паром мостовой кран, скрипели лебедки, визжали цепи. У моста зажглись мощные электролампы, осветив обнаженные, красные, как медь, спины рабочих, возводивших добавочную шпальную клетку.

По шатким дощатым мосткам Алексей добрался до основания шпальной клетки. Доски под ногами гнулись, под ними чавкала и пищала болотная, пахнущая гнилью грязь, хлюпала вода.

Алексея оглушил резкий, подирающий по коже скрежет лебедки. Двое рабочих подхватывали подлетавший к ним, похожий на люльку качелей, широкий ящик, двое ловко перекладывали на него тяжелые, звеневшие, как чугун, шпалы. Высокий, жилистый, усатый рабочий, в полосатой тельняшке залихватски кричал:

— Вира!

Барабан лебедки вертелся с бешеной скоростью. Люлька со шпалами уносилась вверх, где ее подхватывали сильные, ловкие руки и укладывали на вершину клетки. Алексей узнал людей из знаменитой бригады Епифана Шматкова, в соревновании взявших первое место и вот уже две недели державших переходящее красное знамя. В багряных отсветах заката, смешанных с казавшимся бутафорским сиянием электроламп, Алексей явственно различал их лица, усталые, сердитые, блестевшие от пота.

Лицо одного рабочего, обросшее запыленной, неопределенного цвета бородкой, выглядело особенно усталым и мрачным. Судя по всему, рабочий не отличался здоровьем, и ему немалых усилий стоило не отставать от товарищей. Но работал он не хуже других, с упорным и злым усердием, и это поразило Алексея.

Пока люлька со шпалами поднималась, рабочий шумно переводил дыхание и одинаковым, словно механическим движением смахивал рукавом пот с лица. Но как только люлька опускалась к нему, он, по-кошачьи изгибаясь, подхватывал конец шпалы и гораздо ловчее своего напарника вскидывал ее на платформу.

Один раз он поднял голову и увидел начальника. Лицо его сразу преобразилось: на нем появилось выражение веселого упрямства.

«Это ничего, что мне трудно, — как бы говорили его усталые глаза. — Не думайте, что я сдамся. Меня, брат, не возьмешь».

Порожняя люлька пронеслась мимо Алексея, обдав его ветром. Рабочие принялись накладывать шпалы. Движения их стали еще проворнее и четче.

— Эй, поберегись! — послышался сверху залихватский голос, когда люлька снова пронеслась над самой головой Алексея.

Алексей поднял голову. Свесив со шпальной клетки обутые в чувяки ноги, улыбаясь, сверху смотрел на него остроплечий худощавый паренек в защитной спецовке и тюбетейке.

— Здорово, Шматков! — приветственно махнул рукой Алексей. — Спускайтесь вниз!

— Майна! — крикнул Шматков и, прыгнув в порожнюю люльку, легко, как паук на паутине, спустился, ловко и мягко спрыгнул на мостик рядом с Алексеем.

— Здравствуйте, товарищ начальник! — протянул Шматков маленькую, твердую, как брусок, руку.

Алексей пожал ее. Простота и непринужденность, с какой обращался к нему Шматков, были приятны Алексею. Рабочие знали — начальник не любит подхалимства и подобострастия.

— Ну, здравствуй, Шматков… Вижу — запарил ты своих людей, — усмехаясь, сказал Алексей.

— Так уж и запарил, товарищ начальник, — ответил Шматков. — Другие, вон, не так запаривают, — Шматков задорно вскинул голову, весело взглянул на Алексея. — Меня не запаришь. Мою бригаду все равно никто не обгонит.

— Ну-ну, не хвастай, — остановил знатного бригадира Алексей. — Избаловала тебя наша газета. Со страниц не сходишь: все Шматков да Шматков.

— Товарищ начальник, я же не виноват, что про мою бригаду пишут. Мне это без надобности, — пренебрежительно пожал острыми, как у подростка, плечами Шматков.

— Как это без надобности? В этом — большая надобность. Другие с тебя пример должны брать, как ты думаешь?.. — Алексей положил на плечо Шматкова руку. — Пишут — значит, заслужил…

— Я, товарищ начальник, дело знаю, и только. Никакой тут заслуги нету, — самолюбиво поджал губы Шматков. — У меня люди зря не бегают…

«Да уж видно: люди вертятся вокруг тебя, шпингалета, как шестеренки вокруг большого колеса», — любовно подумал Алексей, с любопытством разглядывая неказистую фигурку бригадира.

— Вот что, Шматков, — заговорил Алексей и про себя усмехнулся неожиданно пришедшей ему в голову мысли. — Я нынче пообещал наркому, что ты за три дня брусья на мосту положишь. Ферму поставят завтра к полудню, так? Завтра можно будет двинуть укладку брусьев и рельсов. Что ты об этом скажешь?

Шматкова, казалось, ошеломило это предложение: он с минуту молчал; знающим, солидным взглядом окинул нависшую над рекой ферму; подумав, сдержанно спросил:

— Это к двадцать первому, значит, уложить? А как же двадцать пятое? Отменили этот срок?

— Не отменили, Шматков, а решили придвинуть. Каждый день для государства дорог, с бою надо взять их, — сказал Алексей.

— Дело тяжелое, — после некоторого раздумья сознался Шматков. — Только ежели с боем… попробуем, — добавил он, и лицо его приняло озабоченное, упрямое выражение.

Он еще раз внимательным, деловито-хозяйственным взглядом окинул ферму, точно высчитал что-то про себя.

— Сделаю, — решительно пообещал он. — Сделаем! Двадцать первого будет готово.

— Не подведешь?

— Себя-то? Товарищ начальник… — усмехнулся Шматков.

— Ну, смотри… — Алексей пожал бригадиру руку. — После окончания работы мы созовем небольшое собрание. Ну, и ты… поддержи… С ребятами пока потолкуй.

— Есть, товарищ начальник!..

…Алексей взбирался по мосткам на крутой берег. Запыхавшись, держа в руке белую с гербом фуражку, к нему подбежал Семен Селиверстович Спирин, начальник участка, круглолицый мужчина лет сорока.

— Простите, Алексей Прохорович, что не встретил, задержался на том берегу… Увидел вашу машину, и прямо сюда… Извините…

— Пустяки, — сказал Алексей. — Сейчас мы со Шматковым порешили: мост надо закончить двадцать первого.

Спирин даже рот разинул, вытер скомканным платочком потный лоб.