Волки в городе

В первый день мне не повезло. Мне удалось найти лишь один полуразрушенный храм. Пробродив в его окрестностях около часа, я пытался высмотреть хоть кого-нибудь, к кому можно было бы безбоязненно подойти в целях получения нужной мне информации. Но как назло вокруг крутилась одна молодежь, скорее всего, заводская. А эти самые заводские были как раз и самыми идейными. Уж кто-кто, а они бы выдали меня с потрохами.

В итоге я вернулся ни с чем.

На следующий день настала очередь Лады. Я помню, что перед этой вылазкой она не спала всю ночь. Ворочалась, иногда отключаясь на считанные минуты. Но и тогда сон не шел к ней. Губы ее шевелились и можно было расслышать ее тревожный шепот — бессвязный и непонятный. У меня была мысль поговорить с ней, успокоить, но я отказался от этой идеи. За то время, что я проработал рядом с Мишиной, мне удалось немного проникнуть в суть ее характера, в устройство ее непростого внутреннего мира. Ей всегда нужно было все делать самой. Только она сама могла настроить себя на нужный лад. Будучи волком, Лада испытывала куда меньший страх, чем мы, просто люди. Но, в то же время, если страх все же одолевал ей, то он принимал просто устрашающие размеры. Это был не контролируемый человеческий страх, а животное ощущение опасности, которое, в лучшем случае, подавлялось только агрессией. Агрессия была тем защитным механизмом, который помогал волкам справиться со своими инстинктами. Тогда, в ту ночь, я лишь смутно понимал это, догадывался, но не мог окончательно сформулировать. Более отчетливо я осознал это позднее, когда волки окружали меня ежедневно, став близкими друзьями и товарищами по оружию.

Ранним утром, когда солнце только-только зачиналось на горизонте, Лада покинула лес. Покинула, чтобы вернуться только через три дня.

Мы уже попрощались с ней. Когда к условленному часу она не пришла к месту нашей стоянке, у всех возникло чувство легкой тревоги. С каждый часом оно усугублялось. К закату мы потеряли надежду….

Ситуация осложнялась и тем, что если Мишину схватили, то, скорее всего, пытали и выбить из нее данные о нашем местонахождении. То есть оставаться на старом месте становилось опасным. Но и уходить было нельзя: вдруг бы она вернулась?

— Надо уходить, — настаивал Елагин. — Мы подставляемся, неужели это не понятно?

Збруев придерживался примерно той же точки зрения. Вообще, в те первые дни после переворота, в первые дни нашего совместного существования, генерал Збруев как будто потерял собственное мнение. Я всю жизнь знал его как решительного руководителя, строгого начальника, а ту передо мной оказался безвольный человек, потерявший опору, стержень. Признаться, я несколько разочаровался в нем, о чем потом жалел и ни раз упрекал себя. Нет, Збруев оставался Збруевым. Просто ему требовалось время. Кризисная ситуация надломила его, но не сломила.

Но тогда он буквально все повторял за Елагиным. Возможно, этого и не следовало бы писать, но мне кажется, что историческая правда важнее. Генерал Збруев навсегда останется героям в сердцах миллионов людей. Но пусть его образ будет не затуманен, не залакирован, не покрыт дешевой позолотой. Збруев был человеком. И это важно.

Я наставила на том, что над следует остаться. Подождать хотя бы до утра. Лада могла почувствовать опасность и укрыться где-нибудь в городе, чтобы переждать. Но Елагин настаивал на немедленной смене места нашей дислокации. В результате было решено, что они со Збруевым перемещаются на несколько километров назад, а я остаюсь на старом месте и еще какое-то время жду Мишину. Если же она не приходит в течение следующего дня, то я присоединяюсь к остальным.

Генералы ушли. Я провел непростую ночь. Спать не хотелось. В голову лезли самые разные мысли. Я возвращался в прошлое, в те годы, когда мы с Алей счастливо жили в своем укромном мирке, который был так жестоко разрушен. В ту ночь я готов был отдать очень многое, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы небесные часы начали обратный отсчет, дав мне еще один шанс. Уж тогда бы я не упустил ее. Я бы уберег Алю, не допустил ее смерти….

Мысли об Але сменялись воспоминаниями об Анне. Тогда я еще не знал, что она с самой первой секунды предавала меня, работая на руководство МНБ. Это выяснилось позже и совершенно случайно….

К утру Лада не пришла. Действуя по инструкции, я пошел в сторону нового укрытия. Весь день мы провели в подавленном настроении. Было решено, что назавтра я снова отправлюсь в город.

Но и следующий день не принес никаких результатов.

А потом вернулась Лада. И не одна.

Иногда бывают такие моменты, когда вера окончательно тает, а надежда угасает настолько, что ее еле теплящийся огонек уже почти не видим. Он не греет, а лишь колышется на все усиливающемся ветре, уменьшаясь с каждой минутой. Мы переживали именно такие моменты. Казалось, что все потеряно окончательно. В город можно было ходить до бесконечности, но смысла в этом было ни на грош. Что толку от этих хождений, если ты передвигаешься по улицам словно тень, избегаешь каждого встречного, а заговорить боишься даже с самим собой? Так можно бродить годами. И так и не найти никого.

Какая участь нас ждала? Погибнуть в лесу — это было самое вероятное. Осень вступала в свою затяжную стадию, которая уже через несколько недель грозила перейти в первые заморозки, а потом и в суровую русскую зиму. Ее нам было не пережить.

Сдаваться властям было равноценно самоубийству. В этом случае нас ждала бы позорная казнь и вечное бесславие и забвение. Нет, я не искал славы, но и не желал, чтобы мое имя растоптали, смешали с грязью и выставили на всеобщее оплевание. Этого я точно не заслуживал, как и находившиеся рядом со мной генералы.

Оставался у нас в запасе и последний вариант — у каждого из нас было табельное оружие. Когда Лада не вернулась и на второй день, я все чаще крутил в руках свой пистолет, рассматривая его и мысленно примеривая к виску. От одной мысли о самоубийстве становилось жутко. Я понимал, что, скорее всего, не смогу этого сделать.

Третий день ожиданий (которых уже, по правде сказать, и не было) подходил к концу. Мы сидели в мокром овраге и молчали. Говорить не хотелось, да и было не о чем. Мы уже по сто раз обсудили случившееся, наслали всевозможные проклятия на Кротова….И теперь были полностью опустошены. Опустошены и потеряны.

Я не могу точно сформулировать, почему мне в голову вдруг пришла мысль в последний раз вернуться на то место, где мы расстались с Ладой. Когда я сказал генералам, что схожу туда, Елагин даже не поднял глаз, а Збруев посмотрел на меня так, как смотрят на людей обреченных, которым суждено скоро умереть от тяжелой болезни, но сами они еще не знаю об этом, а потому надеются на непременное выздоровление.

Через пару часов я был на месте. Уже на подходе я услышал мужские голоса. Рухнув на землю, я замер. И вдруг послышался голос Мишиной. Он был напористый и упрямый.

— Я уверена, что они вернутся. Уверена. Надо ждать!

— Мы ждем уже целые сутки, — возражал ей мужчина. — Их или взяли, или они просто ушли. Ждать бессмысленно. Остается надеяться, что, если они живы, то рано или поздно все таки сами выйдут на нас.

Страх прошел. Я понял, что у нее получилось. Осторожно, чтобы не спугнуть Ладу и ее спутников, я поднялся на ноги и подал условный сигнал. Это был тройной крик кукушки — об этом сигнале мы договорились еще в первые дни.

Лада вскочила на ноги.

— Вы здесь? — крикнула она в темноту.

— Лада, это я, Днёв, — отозвался я из своего укрытия и сделал решительный шаг вперед.

Л. Дробинский. «Каленым железом»// «Национал-коммунистические вести», 10.10.2037,?176

Товарищи! Вот и наступил тот радостный для нас всех день, когда каждый гражданин великого Союза Национал-Коммунистических Республик может сказать: «Я счастлив, что уже пятнадцать лет живу в лучшей стране на свете!». Сегодня наша Родина, партия и народ в едином порыве отмечают пятнадцатилетие со дня установления самого справедливого общественно-политического строя на планете. Радость и счастье переполняют наши сердца. Мужчины и женщины, старики и дети — все, абсолютно все сегодня не могут высказать словами то ощущение безмерного вотсорга, который переполняет сердца.