«Волос ангела»
Шрифт:
Может быть, великому князю Сергею Михайловичу? Тоже хорош – генерал-адъютант, бывший начальник Главного артиллерийского управления, которое довел до полного разложения – ни снарядов, ни орудий, ни толковых людей. В январе шестнадцатого года его пришлось снять с поста, но, чтобы не болтался без дела, занимаясь интригами, пристроить полевым генерал-инспектором артиллерии при Верховном главнокомандующем…
От мыслей о родственниках Николаю Александровичу стало тошно, и он, жадно затянувшись, поднялся с кресла, подошел к окну. Вгляделся в уныло-безрадостную черно-белую графику пейзажа за толстыми, тщательно протертыми стеклами. Серое небо, черные ветки деревьев врастопырку. Снег, почти неуловимо для глаза, уже начал сереть, оседать, слеживаться, становясь плотнее, как свалявшаяся шерсть в руках неумелого шерстобита. Скоро он засинеет – придет март. А сейчас февраль, конец февраля – время веселой
А если просить, то как? Выйдя на площадь с непокрытой головой, преклонить колена, целовать крест…
Николай Александрович даже передернул плечами, отгоняя от себя дурные мысли – придет же такое в голову: просить прощения царю у своего народа! Рассказать кому – засмеют! Хотя что засмеют! Сама мысль просить прощения показалась крамольной, дикой, противоестественной, сумасшедшей! Представился на минутку Родзянко, человек нелюбимый, можно сказать, ненавистный, большеухий, очень коротко стриженный, как каторжник, с блестящими залысинами широкого выпуклого лба, черно-седой короткой бородкой и усами, торчащими щеткой над презрительно сжатыми губами, с пристальным взглядом внимательных глаз под припухшими веками. И он народ, и перед ним на колени? Эх, упустил время – надо было всей этой Думе, во главе с Родзянкой, действительно забрить лбы и погнать по Владимирке на каторгу! Вместе с большевиками. Впрочем, нет, тех надо было сразу под топор, а не на каторгу – с каторги они бегут, а после топора не побегаешь!
Дурак князь Волконский, шаркая лаковыми туфлями по паркету, изгибался угодливо, заглядывал в глаза, ловя ускользающий взгляд обожаемого монарха, лепетал подобострастно:
– Война одним концом бьет, другим голубит… С наступлением войны всякие разговоры о революции замолкнут. Вся страна будет объята одним патриотическим порывом…
Вот и приголубила – кругом красные флаги, рабочие демонстрации, солдатские комитеты. Все они, проклятые шаркуны паркетные и пустобрехи, лизоблюды дворцовые, довели его до края!
Николай Александрович отошел от окна, снова опустился в кресло, посасывая потухшую папиросу. Досадливо отбросил ее в хрустальную пепельницу – сознаваться, даже мысленно, самому себе в собственной виновности в происходящем в стране он не был намерен.
Проклятая страна, проклятый народ – бунтовщики по крови, в них текущей! Все им чего-то не хватает, все им чего-то надо, все им не так!
Вольно было ему двадцать три года подряд именовать себя хозяином земли Русской, равнодушно-презрительно глядеть, как покорно склонялись перед ним головы придворных, как смолкали разговоры, как все замирало при его приближении. А теперь не будет ничего, уйдет в небытие сладкое бремя власти, безграничной, безотчетной, необъятной…
Но что-то останется? Должно же остаться! Почему он так испугался, отчего? Разве его семья станет нищей и будет просить подаяния у таких, как Родзянки? Нет, достаточно денег в разных банках, несметные тайные сокровища принадлежат ему, хотя мало кто знает об этом. Эрмитаж? Да, это бесценно, но он всегда предпочитал гвардейские пирушки в шатрах на биваке, когда приказывали подать шампанского и кликнуть песенников, когда можно было не стеснять себя этикетом, не оглядываться на присутствие дам и вволю порезвиться. Там было веселее, чем в строгих залах, со стен которых на тебя смотрит вечность, запечатленная в полотнах старых мастеров; идешь из зала в зал, а так и чудится, что она следит за тобой пустыми глазницами скульптурных портретов римских императоров, тускло и тяжело мерцает в золоте реликвий и лукаво подстерегает тебя, спрятавшись в камеях и инталиях. Старинные иконы всегда казались ему ближе и понятнее, проще, что ли. Да и привычней они, роднее. Не с них ли и начнется его новое восхождение к вершинам власти, не они ли указывают ему скрытый от других путь?
Царь встал, подошел к киоту, сам поправил
фитилек у лампады. Мысль об иконах показалась ему достойной, по-маккиавеллиевски тонкой, полной потаенного смысла и очень благородной.Да, решено, именно с них он и начнет! Именно с них. Огромные, страдальческие, словно обращенные взглядом в неведомую глубину внутри себя глаза святого угодника на иконе, перед которой он стоял, как будто взирали с одобрением, поощряя свершить задуманное.
Протянув руку, Николай Александрович осторожно коснулся кончиками пальцев теплого, чуть шероховатого слоя краски на поверхности иконы. Положил на нее всю ладонь и замер, чувствуя, как уходит прочь зябкое ощущение в спине, затылке, пропадает тянущая боль в темени. Вот оно – спасение! Вот они – его тайные сокровища!
Все эти нудные разговоры об отречении потребуют времени, потом тягостная процедура, потом еще что-то, потом еще… А пока он отдаст распоряжение верным людям собрать все ценнейшие старинные иконы и спрятать. Их много, этих икон, – не одна, не две, не десяток. Иконы стоят огромных денег, на которые потом можно будет вооружить, поставить под свои знамена тысячи людей, тех, которые не верят идее, но зато поклоняются золотому Молоху и готовы за него идти в огонь и воду.
Вот икона Николы Морского, покровителя всех моряков, путешествующих и его святого патрона, станет первой. И разве он сам не пускается путешествовать в неведомое, приняв решение об отречении? Пусть в этом тяжком пути его невидимо охранит Никола, осенит своей благодатью, отведет происки врагов, приблизит час нового, великого торжества.
Царь убрал руку, отошел от иконы на шаг, истово перекрестился и, опять усевшись в кресло, потянулся за новой папиросой: надо все хорошо обдумать, взвесить – иконы не иголка, просто так не спрячешь. Но где умный человек может хранить их, не вызывая ни малейшего подозрения? Церковь! Конечно, в церквах!
Решено: все ценные иконы немедленно отправить в разные города, в первую очередь в Москву, и поместить в церквах – там их не додумаются искать, а когда придет время, его люди будут знать, где найти их.
Следом за иконами придет черед и других ценностей: им тоже найдутся надежные места – велика Россия. Не у нее отбирает он часть славной истории, пряча иконы, – он только берет по праву хозяина то, что ему принадлежит в этой огромной стране. Народ? Его народ еще тысячелетия не сможет понять, какую ценность представляют собой эти иконы, – куда им, темным, малограмотным, а то и совсем неграмотным мужикам, знать об Андрее Рублеве, Феофане Греке, Данииле Черном, Симоне Ушакове? И разве все берет он себе по праву самодержца из принадлежащего ему? Нет, только самую малость. Кому оставлять – Родзянкам, народу? Что такое его народ – серая, нет, даже темная масса, жадная, злая, жестокая, поднявшая над своими головами штыки винтовок и красные знамена, готовая растоптать, смести все, что было и есть ему так дорого. Оставить им? Никогда!
Посмотрим, как все повернется, – при необходимости можно будет вывезти иконы за границу, как и другие ценности. Пусть только кто-нибудь посмеет назвать его вором – все это его, его! И больше ничье. Только его! Он был, есть и будет хозяином всей земли Русской, всей России – неважно, сидя на троне или сойдя с него…
Из сводок департамента полиции за 1917 год:
„Во Владивостоке, на Северном проспекте, в собственном доме Калантаихи, принадлежащем мещанке Марии Калантаевой, 65 лет, с уголовным прошлым, произведены облава и обыск. Под кроватью одной из комнат обнаружен крестьянин из ссыльных Ф.А. Горовой, найдены золотые вещи, выкраденные из японского часового магазина, оружие, боеприпасы.
Помощники полицмейстера М.М. Крамаргук и С.М. Петров обложили притон Христины Пинчук, где был задержан ее сожитель из ссыльных крестьян Иван Вятко-Вятский; третий член банды, Гаврила Зюльков, задержан в квартире известной полиции Софьи Гольбурд…
В Харькове в январе сего года ограблен банк Общества взаимного кредита приказчиков. Похищено ценностей на два с половиною миллиона рублей. По сведениям Харьковской сыскной полиции, в ограблении банка принимали участие тридцать четыре человека. Двадцать три задержаны в городе Харькове, одиннадцать – в Москве. По показаниям задержанных, подготовка к ограблению стоила им двадцать тысяч рублей, из которых восемь тысяч пошло на поддержание членов воровской группы и одиннадцать тысяч – на приобретение специальных машин и орудий взлома. Главарем преступной группы являлся известный полиции Шевчик, его помощником – уголовник Буйвин. Начальником Харьковской сыскной полиции А.А. Курнатовским было направлено специальное сообщение в Москву, начальнику Московской сыскной полиции К.П. Маршалку о совершенном преступлении и приметах воров…