Волшебник Ришикеша

Кожаная куртка невыносимой тяжестью повисла на плечах. Пытаясь справиться с дыханием, он закричал изо всех сил, потом еще и еще… Мокрая ткань впивалась в кожу, обвислая шерсть шарфа душила безысходностью. Он один, совсем один… От обиды Ден чуть было не закрыл глаза, готовый подчиниться судьбе, но к нему уже летел спасательный круг.

Он смеялся. Пытался поймать машину, заливаясь хохотом. Капли не прекращали ползти по озябшей коже, образовывая вокруг него забавную лужицу. Машины притормаживали. Затем, увидев мокрую довольную рожу, водители резко давили на газ. Вечер подступал. Ден пожал плечами и пошел к метро.

В подземке неприятно обдувало, но внимания на него никто не обращал. Люди, погруженные во второсортное чтиво, голодные желудки и несбывшиеся планы, не замечали мокрую фигуру Дена, пока нечаянно не касались его.

Наконец, в густой темноте осенних сумерек он оказался рядом с домом, зашел в плохо освещенный подъезд и поднялся на лифте на пятый этаж. Она стояла, облокотившись на железную дверь. Короткие белые волосы были взъерошены, голубые глаза в обрамлении черных разводов туши смотрели в одну точку.

— Алина?

— Да. Похоже, я не вовремя… — Она обвела его ироничным взглядом.

— Может, как раз наоборот…

— Я тебе звонила, но…

— Рыбки не хотели подходить к телефону. Ладно, заходи, потом объяснишь.

Ден нажал кнопку выключателя. Во вспышке света он увидел отражение в зеркале: высокая девушка, напряженное лицо, приятный изгиб бедер и оборванец, грязный, жалкий.

— Не замерз?

— Точно. Согрей меня. — Дернул ее за запястье, прижимаясь к ней мокрым телом. Он ожидал — пощечины, ожидал — крика… Еще одинокой ночи и что сигареты — закончатся…

— Давай сзади. Не хочу видеть твоего лица. — Она быстро стянула свитер, отвернулась, подставляя ему безупречную белоснежную гладкую спину. Проникая в нее, Ден уткнулся в ее плечо, еле сдерживая рыдания.

«Ролан» по-прежнему оставался его любимым кинотеатром. Пусть кресла — слегка потертые, а любимый ресторан с французской кухней и тяжелыми бархатными портьерами вообще закрыли, все равно — что-то было в этом месте, что-то, отбрасывающее его в дни радости. И конечно, Чистые пруды. Медленные, печальные, осенние, даже когда весна. Хотя сегодня была осень. Самая настоящая, с дождем, острым ветром, тяжелыми, ватными мыслями.

Его субботний вечер был полон свободы. Спешить некуда, ни к чему. Только удовольствие это не приносило никакого. Его жена, бывшая жена, тоже где-то проводила время. Он был инициатором развода, что не делало безразличным к ней. С другой стороны — его женщина, возлюбленная, сокрытая сейчас горами Швейцарии. А в середине он — в московском вечере, хлеставшем черными ветками по стеклу. От хаоса эмоций всегда спасал план, любые действия нуждались в четкой схеме. Поэтому: легкий ужин, хорошее кино, ванна с лавандовым маслом, еще один грустный рассказ, который он никогда не опубликует, жасминовый чай и сон, желательно без сновидений.

Свет погас. Цветной рябью замелькала реклама. Вокруг хихикали парочки, шелестя непоседливыми ладонями. Для них все только начиналось… Титры, ломаные, в неприятной вуали тревожных звуков, затем раскручивается сюжет. Фильм о случайных знакомствах, заканчивающихся в лучшем случае телом, разрубленным на куски. К концу Саша практически не сдерживал смех. И больше всего его забавляло внезапное отчуждение рук. Для романтического вечера это плохое начало. Другое дело он — ему все равно.

От резкого порыва ветра перехватило дыхание. Скорее, скорее запрыгнуть в машину, в иллюзию уюта и защищенности. Он положил руки на руль, пора ему купить более быстрое средство передвижения. Четыре двери не нужны — семьи больше нет. Назойливый дождь начал барабанить по крыше, ускоряя ритм грусти. В неясном тусклом свете пруды казались отзвуком прошлого. Тогда все было не таким — острым, ярким, зато ласковым, монотонно родным. Желудок сковал спазм, то ли салат с рукколой, то ли мокрая дорога, вьющаяся вниз. Внутри пустота, необъятная, как угрюмо-бесцветно-угнетающе-черное небо над крышей машины. Впереди замаячил красный свет, он нажал на тормоз, улавливая краем взгляда фигуру около тротуара. Девушка с короткими белыми взъерошенными волосами стояла под пощечинами дождя. Ни зонта, ни плаща, в лице наивно героические ноты… Что за дурь? Может, проститутка? Но что ей делать в таком месте в таком виде? В груди съежилось. На плечи навалилась тяжесть бессмысленности вечера. Он один… Хочется выть, кричать и выть. Зеленый. Нужно трогаться. Или совсем затормозить? Посадить к себе мокрого птенчика? Нашептать о надеждах, о новогодних праздниках, о доме, где каждая вещь имеет значение… Вещи, разбросанные по коробкам, воспоминания, запертые в фотоальбомах. И лицо на фоне утренней Женевы…

Поедешь со мной, птенчик? Или девка? Или девочка? Поедешь, не знаю куда, со мной, в теплоту и шепот… Но машина скользит по мокрому асфальту, шуршат шины, падают случайные листья на лобовое стекло. Листья, предвестники зимы, листы, предвестники строчек. И то и другое смывает влага — дождя и слез. Не стоит, никогда не стоит отходить от плана. Случайные знакомства — опасная штука. Особенно с самим собой.

Он никогда не гадал ей, более того, избегал малейшего взгляда на ее ладони. Целуя ее пальцы, нежно и долго, он закрывал глаза. Сначала Алину это забавляло. Она подтрунивала над ним, перебирая густые поседевшие волосы на его затылке. «Боишься своей магии, мой Волшебник», — нашептывала ему в ухо, медленно поднимая подол платья. Но все чаще хотелось показать ему свою линию жизни.

Желание, абсурдное по своей сути, превратилось в навязчивую идею. Вышагивая на немыслимых шпильках в яростном ритме софитов, она чувствовала, как горят руки, на которые он не хочет смотреть. На съемках рекламы минералки, на лекциях, где проваливалась в сон, — она думала об этом везде. И особенно, когда ее муж, пока без штампа, но все же, проводил языком по каждому пальцу. Она вздрагивала, от удовольствия — думал он.

Они виделись — все чаще, домой возвращаться — хотелось все меньше. Фарид, Фарид… Добрый, нежный, заботливый… Для жены, сыновей, внуков… И для нее. Он вкушал, наслаждался — она знала. Но где на календаре то число, а на карте то место, когда они расстанутся? Не будет же это длиться вечно? Все больнее, тоска глубже, он улетел во Францию на неделю — разлука невыносима. Она скатывается по шелковым простыням на край кровати, вжимается в подушку, пытаясь уберечься от привычно-невыносимых ласк. Что мешает? Вместе два года, но еще не женаты, детей нет… Только спортивный «Mercedes», светлая гардеробная, набитая платьями, сотканными из лжи… Милан, Париж… Привычки, от которых можно отказаться, если бы он…

Осень — начинается. И начинается дождь… Водитель отпущен, и Фарид сидит рядом с ней на белом кожаном сиденье. Густой вечер, пропитанный сырым фиолетовым небом, заглядывает сквозь тонированные стекла. Его дом совсем близко, здесь рядом есть тихий двор… Она ждет, предвкушает… Его руку кладет к себе на колени.

— Ну, что, вас до подъезда довезти? — лукаво смотрит на него.

— Можно.

— То есть?..

— Ты торопишься?

— А ты?

— А который час?

Она проезжает мимо его дома, резко заворачивает во двор. Почему вдруг так темно? Так больно, даже если безумно глупо? Маленькая девочка с косичками за партой — одна… И вечереет… И все ушли…

— Ты меня просто убиваешь.

— Алина, не надо…

— Серьезно.

— Прости, я глупость сказал.

Притягивает ее к себе. Сильнее подступающих слез только желание. Словно змейка, переползает, вьется… Гладкая, скользкая, нежная… Фарид вздыхает глубоко. Бьются его ресницы, сердце… Все близкие, не близки, как она. И все же — обида. Не смотрит он на ее ладони.

Потом стон. Потом звон — в ушах. Непрошеный свет фар проезжающей машины. Она по-прежнему лежит на нем, прижимается лицом к плечу.

— Алиночка, прости меня… Я не хотел, правда.

— Я тебе отомщу.

— Не надо…

— Я уже устала тебе мстить. Пусть даже тебе от этого ни холодно ни жарко…

Он смеется, тихо. Гладит густые белые волосы. Капли стучат по стеклу, напоминая, что где-то на календаре есть то число, а на карте то место… Только не сегодня, пожалуйста, еще чуть-чуть… Прижимается, вкушая волшебство…