Ворон - Воронель

* * *

Внезапно тишину прервал Протяжный мерный бой, И в тот же миг бессильный крик Пронесся над тюрьмой, Как заунывный стон болот, Как прокаженных вой. Порой фантазия в тюрьме Рождает смертный страх: Уже намылена петля У палача в руках, И обрывает хриплый стон' Молитву на устах. Мне так знаком предсмертный хрип, На части рвущий рот, Знаком у горла вставший ком, Знаком кровавый пот: Кто много жизней получил, Тот много раз умрет.

Глава четвертая

Не служит мессы капеллан В день казни никогда: Его глаза полны тоски, Душа полна стыда, — Дай бог, чтоб из живых никто Не заглянул туда. Нас днем держали взаперти, Но вот пробил отбой, Потом за дверью загремел Ключами наш конвой, И каждый выходил на свет, Свой ад неся с собой. Обычным строем через двор Прошли мы в этот раз, Стер тайный ужас краски с лиц, Гоня по плитам нас, И никогда я не встречал Таких тоскливых глаз. Нет, не смотрели мы вчера С такой тоской в глазах На лоскуток голубизны В тюремных небесах, Где проплывают облака На легких парусах. Но многих низко гнул к земле Позор грехов земных, — Не присудил бы правый суд Им жить среди живых: Пусть пролил Он живую кровь, — Кровь мертвецов на них! Ведь тот, кто дважды согрешит, Тот мертвых воскресит, Их раны вновь разбередит И саван обагрит, Напрасной кровью обагрит Покой могильных плит.

* * *

Как обезьяны на цепи, Шагали мы гуськом, Мы молча шли за кругом круг В наряде шутовском, Сквозь дождь мы шли за кругом круг В молчанье нелюдском. Сквозь дождь мы шли за кругом круг, Мы молча шли впотьмах, А исступленный ветер зла Ревел в пустых сердцах, И там, куда нас Ужас гнал, Вставал навстречу Страх. Брели мы стадом через двор Под взглядом пастухов, Слепили блеском галуны Их новых сюртуков, Но известь на носках сапог Кричала громче слов. Был скрыт от глаз вчерашний ров Асфальтовой корой, Остался только след песка И грязи под стеной Да клочья савана Его Из извести сырой. Покров из извести сырой Теперь горит на Нем, Лежит Он глубоко в земле, Опутанный ремнем, Лежит Он, жалкий и нагой, Спеленутый огнем. Пылает известь под землей И с телом сводит счет, — Хрящи и кости гложет днем, А ночью мясо жрет, Но сердце жжет она все дни, Все ночи напролет.

* * *

Три года там не расцветут Ни травы, ни цветы, Чтоб даже землю жгло клеймо Позорной наготы Перед лицом святых небес И звездной чистоты. Боятся люди, чтоб цветов Не осквернил злодей, Но божьей милостью земля Богаче и щедрей, Там розы б выросли алей, А лилии белей. На сердце б лилии взошли, А розы — на устах. Что можем знать мы о Христе И о его путях, С тех пор как посох стал кустом. У странника в руках? Ни алых роз, ни белых роз Не вырастить в тюрьме, — Там только камни среди стен, Как в траурной кайме, Чтоб не могли мы позабыть О тягостном ярме. Но лепестки пунцовых роз И снежно-белых роз В песок и грязь не упадут Росою чистых слез, Чтобы сказать, что принял смерть За всех людей Христос.

* * *

Пусть камни налегли на грудь, Сошлись над головой, Пусть не поднимется душа Над известью сырой, Чтобы оплакать свой позор И приговор людской. И все же Он нашел покой И отдых неземной: Не озарен могильный мрак Ни солнцем, ни луной, — Там Страх Его не поразит Безумьем в час ночной.

* * *

Его повесили, как пса, Как вешают собак, Поспешно вынув из петли, Раздели кое-как, Спустили в яму без молитв И бросили во мрак. Швырнули мухам голый труп, Пока он не остыл, Чтоб навалить потом на грудь Пылающий настил, Смеясь над вздувшимся лицом В жгутах лиловых жил.

* * *

Над Ним в молитве капеллан Колен не преклонил; Не стоит мессы и креста Покой таких могил, Хоть ради грешников Христос На землю приходил. Ну что ж, Он перешел предел, Назначенный для всех, И чаша скорби и тоски Полна слезами тех, Кто изгнан обществом людей, Кто знал позор и грех.

Глава пятая

Кто знает, прав или не прав Земных Законов Свод, Мы знали только, что в тюрьме Кирпичный свод гнетет И каждый день ползет, как год, Как бесконечный год. Мы знали только, что закон, Написанный для всех, Хранит мякину, а зерно Роняет из прорех, С тех пор как брата брат убил И миром правит грех. Мы знали, — сложена тюрьма Из кирпичей стыда, Дворы и окна оплела Решетка в два ряда, Чтоб скрыть страданья и позор От божьего суда. За стены прячется тюрьма От Солнца и Луны. Что ж, люди правы: их дела, Как души их, черны, — Ни вечный Бог, ни Божий Сын Их видеть не должны.

* * *

Мечты и свет прошедших лет Убьет тюремный смрад; Там для преступных, подлых дел Он благостен стократ, Где боль и мука у ворот Как сторожа стоят. Одних тюрьма свела с ума, В других убила стыд, Там бьют детей, там ждут смертей, Там справедливость спит, Там человеческий закон Слезами слабых сыт. Там жизнь идет из года в год В зловонных конурах, Там Смерть ползет из всех щелей И прячется в углах, Там, кроме похоти слепой, Все прах в людских сердцах. Там взвешенный до грамма хлеб Крошится, как песок, Сочится слизью по губам Гнилой воды глоток, Там бродит Сон, не в силах лечь И проклиная Рок. Там Жажда с Голодом, рыча, Грызутся, словно псы, Там камни, поднятые днем, В полночные часы Ложатся болью на сердца, Как гири на весы. Там сумерки в любой душе И в камере любой, Там режут жесть и шьют мешки, Свой ад неся с собой, Там тишина порой страшней, Чем барабанный бой. Глядит в глазок чужой зрачок, Безжалостный, как плеть, Там, позабытые людьми, Должны мы околеть, Там суждено нам вечно гнить, Чтоб заживо истлеть.

* * *

Там одиночество сердца, Как ржавчина, грызет, Там плачут, стонут и молчат, — И так из года в год, Но даже каменных сердец Господь не оттолкнет. Он разобьет в тюрьме сердца Злодеев и воров. И лепрозорий опахнет, Как от святых даров, Неповторимый аромат Невиданных цветов. Как счастлив тот, кто смыл свой грех Дождем горячих слез, Разбитым сердцем искупил И муки перенес, — Ведь только к раненым сердцам Находит путь Христос.

* * *

А мертвый, высунув язык В жгутах лиловых жил, Все ждет того, кто светлый Рай Разбойнику открыл, Того, кто все грехи людей Голгофой искупил. Одетый в красное судья Отмерил двадцать дней, Коротких дней, чтоб Он забыл Безумный мир людей, Чтоб смыл Он кровь не только с рук, Но и с души своей. Рука, поднявшая кинжал, Теперь опять чиста, Ведь только кровь отмоет кровь, И только груз креста Заменит Каина клеймо На снежный знак Христа.

Глава шестая

Есть возле Рэдинга тюрьма, А в ней позорный ров, Там труп, завернутый людьми В пылающий покров, Не осеняет благодать Заупокойных слов. Пускай до Страшного суда Лежит спокойно Он, Пусть не ворвется скорбный стон В Его последний сон, — Убил возлюбленную Он И потому казнен. Но каждый, кто на свете жил, Любимых убивал, Один — жестокостью, другой — Отравою похвал, Трус — поцелуем, тот, кто смел, — Кинжалом наповал.

Эдгар По

Ворон

Окна сумраком повиты… Я, уcтaлый и разбитый, Размышлял над позабытой мудростью старинных книг; Вдруг раздался слабый шорох, тени дрогнули на шторах, И на сумрачных узорах заметался светлый блик, — Будто кто-то очень робко постучался в этот миг, Постучался и затих. Ах, я помню очень ясно: плыл в дожде декабрь ненастный И пытался я напрасно задержать мгновений бег; Я со страхом ждал рассвета; в мудрых книгах нет ответа, Нет спасенья, нет забвенья, — беззащитен человек, — Нет мне счастья без Леноры, словно сотканной из света И потерянной навек. Темных штор неясный шепот, шелестящий смутный ропот, Шепот, ропот торопливый дрожью комкал мыслей нить, И стараясь успокоить сердце, сжатое тоскою, Говорил я сам с собою: «Кто же это может быть? Это просто гость нежданный просит двери отворить, — Кто еще там может быть?» Плед оставив на диване, дверь открыл я со словами: «Виноват я перед вами — дверь входная заперта, Но так тихо вы стучали, не поверил я вначале И подумал: — Гость? Едва ли. Просто ветра маята…» Но в глаза мне из-за двери заглянула темнота, Темнота и пустота. Тихо-тихо в царстве ночи… Только дождь в листве бормочет, Только сердце все не хочет подчиниться тишине, Только сердцу нет покоя: сердце слушает с тоскою Как холодною рукою дождь колотит по стене; Только я шепчу: «Ленора!», только эхо вторит мне, Только эхо в тишине. Я вернулся в сумрак странный, бледной свечкой осиянный, И опять мой гость незваный дробно застучал в окно… Снова дождь запел осенний, снова задрожали тени, — Хоть на несколько мгновений сердце замолчать должно: «Это ветер, просто ветер, дождь и ветер заодно, — Бьют крылом ко мне в окно!» Я рывком отдернул штору: там, за капельным узором Величавый черный Ворон появился на окне. Не спросивши разрешенья, он влетел в мои владенья Скомкал тени без стесненья, смазал блики на стене. Сел на бледный бюст Паллады, не сказав ни слова мне, Сел и замер в тишине. Позабыв, что сердцу больно, я следил, смеясь невольно, Как мой гость самодовольно в дом ворвался без стыда; Я спросил: «Как величали вас в обители печали, Где блуждали вы ночами, прежде чем попасть сюда? Там, в великом Царстве Ночи, где покой и мрак всегда?» Каркнул Ворон: «Никогда!» Этот возглас непонятный, неуклюжий, но занятный, Канул, хриплый и невнятный, не оставив и следа… Как же мог я примириться с тем, что в дом влетела птица, Удивительная птица по прозванью «Никогда», И сидит на бледном бюсте, где струится, как вода, Светлых бликов чехарда. (Может быть: череда?) Странный гость мой замер снова, одиноко и сурово, Не добавил он ни слова, не сказал ни «Нет», ни «Да»; Я вздохнул: «Когда-то прежде отворял я дверь Надежде, Ей пришлось со мной проститься, чтобы скрыться в Никуда… Завтра, птица, как Надежда, улетишь ты навсегда!» Каркнул Ворон: «Никогда!» Вздрогнул я, — что это значит? Он смеется или плачет? Он, коварный, не иначе, лишь затем влетел сюда, Чтоб дразнить меня со смехом, повторяя хриплым эхом Свой припев неумолимый, нестерпимый, как беда. Видно, от своих хозяев затвердил он без труда Стон печальный «Никогда!» Нет дразнить меня не мог он: так промок он, так продрог он… Стал бы он чужой тревогой упиваться без стыда? Был врагом он или другом? — Догорал в камине уголь… Я забился в дальний угол, словно ждал его суда: Что он хочет напророчить на грядущие года Хриплым стоном «Никогда!»? Он молчанья не нарушил, но глядел мне прямо в душу, Он глядел мне прямо в душу, словно звал меня — куда? В ожидании ответа я следил, как в пляске света Тени мечутся в смятеньи, исчезая без следа… Ax, а ей подушки этой, где трепещут искры света, Не коснуться никогда! Вдруг, ночную тьму сметая, то ли взмыла птичья стая, То ли ангел, пролетая, в ночь закинул невода… «Ты мучитель! — закричал я. — Тешишься моей печалыо! Чтоб терзать меня молчаньем, Бог послал тебя сюда! Сжалься, дай забыть, не думать об ушедшей навсегда!» Каркнул Ворон: «Никогда!» «Кто ты? Птица или дьявол? Кто послал тебя, — лукавый? Гость зловещий, Ворон вещий, кто послал тебя сюда? Что ж, разрушь мой мир бессонный, мир, тоской опустошенный, Где звенит зловещим звоном беспощадная беда, Но скажи, я умоляю! — в жизни есть забвенье, да?» Каркнул Ворон: «Никогда!» «Птица-демон, птица-небыль! Заклинаю светлым небом, Светлым раем заклинаю! Всем святым, что Бог нам дал, Отвечай, я жду ответа: там, вдали от мира где-то, С нею, сотканной из света, ждать ли встречи хоть тогда, Хоть тогда, когда прервется дней унылых череда?» Каркнул Ворон: «Никогда!» «Хватит! Замолчи! Не надо! Уходи, исчадье ада, В мрак, где не дарит отрадой ни единая звезда! Уходи своей дорогой, не терзай пустой тревогой: Слишком мало, слишком много ты надежд принес сюда. Вырви клюв из раны сердца и исчезни навсегда!» Каркнул Ворон: «Никогда!» Никогда не улетит он, все сидит он, все сидит он, Словно сумраком повитый, там, где дремлет темнота… Только бледный свет струится, тень тревожно шевелится, Дремлет птица, свет струится, как прозрачная вода… И душе моей измятой, брошенной на половицы, Не подняться, не подняться, Hе подняться никогда!