Ворон - Воронель

Попытка отчаяния

Рыдают репродукторы и радостно орут, Прядут свою продукцию до одури, до одури, Закон вселенской подлости неотвратим и крут, И яростен, как подписи на прокурорском ордере. Закон со мною справится, на то он и закон: Ведь я его избранница до одури, до одури, Ведь я в моей ненужности, как в замке под замком, В моей неразрешимости, как в рубежах на Одере, Как в рубище, как в рубрике давно забытых дел, Которым необдуманно меня на откуп отдали… И нет нигде свободы, и покоя нет нигде, И лают репродукторы до одури, до одури! 1967

Дан приказ…

Втиснут век в свой цвет и запах, Как в длину и ширину… «Дан приказ: ему на запад, Ей — в другую сторону». Дан приказ, а им навек бы Лоб ко лбу, щека к щеке, Только кровь приметой века Заскорузла на штыке. Против ляхов и казаков Надо ехать на войну, Но зачем — ему на запад, Ей — в другую сторону? Ей бы вскинуться рыдая: — Не отдам! Не пожила! «Ты мне что-нибудь, родная, На прощанье пожелай!» Ей бы выть собакой верной, Ей бы плыть за ним баржой… «Если смерти — то мгновенной, Если раны — небольшой!» Что же ей осталось, бедной, Просто для себя самой? «Чтоб со скорою победой Воротился ты домой!» Ну, а если без победы, — Так не примет? Не простит? Лягут времени приметы Камнем на его пути. Умолкает голос крови Там, где правит крови цвет: Крови кроме, смерти кроме Ничего для сердца нет! 1967

* * *

Мы легко принимаем на веру То, что лучше проверить самим… Но не стоит гордиться не в меру Сорок первым и тридцать седьмым. И не стоит наш трепет убогий Объяснять беспощадной судьбой Или тем, что легли на дороге Сорок первый и тридцать седьмой. Или тем, что на харче казенном Мы всю жизнь провели под судом, И что нас заклеймили позором В сорок первом и тридцать седьмом. И не стоит, трезвоня в набаты, Из предателей делать святых, — Потому что мы все виноваты В сорок первых и в тридцать седьмых. 1967

Поэты военных лет…

Поэты тех, военных, лет Навек отравлены войной: Они похожи на калек, Контуженных взрывной волной, Они похожи на собак, Заученно берущих след, И не похожи на себя, А лишь на отсвет этих лет. Им не положено лица, У них на всех судьба одна: На их читателя с листа Все тридцать лет глядит война. Там рвутся мины между строк И в щепу рушат блиндажи, Там вера на короткий срок И правота без тени лжи. Там не услышать тишины, Которой мирный мир богат, — Они навек оглушены Тяжелым ревом канонад. Их искалечила война, И нету в этом их вины, Что вписаны их имена В печальный список жертв войны! 1968

* * *

Суд современников не значит ни черта И суд потомков ни черта не значит, Но где-то составляются счета На уровне поставленной задачи, И временем подведена черта, Где можно получить со славы сдачу. Ты подойдешь к окошечку кассира, Распишешься в гроссбухе голубом, И встанешь где-то возле Льва Кассиля Веночек расправляя надо лбом. Ты сохранишь спокойствие наружно, И станешь в строй, гордыню истребя, Хоть со стесненным сердцем обнаружишь Толпу счастливцев впереди себя. Но вдруг в испуге задрожишь коленкой, Когда толпа расступится вокруг И за ноги протащат Евтушенко, И бросят в прорву через черный люк! 1967

Смятение в Донецке

Глупая Эльза в день своей свадьбы спустилась в погреб за пивом и увидела там топор на стене. Она горько заплакала при мысли, что топор может когда-нибудь упасть и убить ее будущего сына.

Я — глупая Эльза, и страх мой предметен, Как старый портрет в лакированной раме, И все топоры у меня на примете Под инвентарными номерами. А мутное солнце в пыли над Донецком Ничуть не стремится склониться к закату: Прикрыть бы — да нечем, сбежать бы — да не с кем, И рай не устроен нигде по заказу. Взвывают сирены, звонят телефоны, И воздух больничный карболкой пропитан, И в грязное небо торчат терриконы, Подобно египетским пирамидам. Я — глупая Эльза, и страх мой невидан, Он двадцать раз на день меняет личины, Вставляя все буквы от всех алфавитов В подынтегральные величины. Мой день, расчлененный на чет и на нечет, Часами торчит у прокопченных зданий, (надо бы: прокопчённых) Мой день промелькнет — и похвастаться нечем, И ночь не сулит никаких оправданий. Мой день, всем богам отслуживши обедни, Предложит десяток решений негодных, А вечер придумает новые бредни, Чтоб разом забыть о реальных невзгодах. Я — глупая Эльза, мой страх — это крепость, Под сенью его даже разум не страшен: Там верная глупость, простая, как репа, И денно, и нощно не дремлет на страже. 1966–1967

Август

Меня весь август лихорадило, Весь август в крайности бросало, А рядом ликовало радио И лихо войнами бряцало. А в мире спорили ученые, А в мире землю брали с бою, А в мире белые и черные Все помешались на футболе. Проникновенный голос диктора Кончал и начинал сначала, (может быть: Смолкал) А я не слышала, не видела И ничего не замечала. Я, подгоняемая страхами, Неслась, как лошадь призовая, И вещи от меня шарахались, Меня во мне не признавая. Мой стол под пальцами корежило, Мое перо из рук валилось, И зеркала кривыми рожами Выказывали мне немилость. И было мне плевать решительно На дыры в мировом цементе, И был мой август разрушительней Землетрясения в Ташкенте. 1967–1968

Моя душа желала мира…

Базар был вовсе не библейский: Был крытый рынок в землю врыт, И рдели редкие редиски Среди бочонков и корыт. От свеклы и от связок лука Я, бережа последний грош, Шла под развесистую клюкву, Где громоздились груды груш, Где хищно скалились гранаты, Где ярлыки нелепых цен В глазах взрывались, как гранаты, Вводя имущественный ценз. Я выбирала, как невесту, Один зеленый огурец, И шла по тающему насту В свой белокаменный дворец. Моя душа желала мира, Но мир не шел к моей душе, И коммунальная квартира Ждала на верхнем этаже. Набором вечных категорий Пестрели столбики газет, И волновалась в коридоре Большая очередь в клозет. Дымились в блюдечках окурки, Пылились книги в тесноте, Кипели чайники на кухне, И мира не было нигде… 1968

Городской ноктюрн

Когда вечер шагами заполнен И на сотни окон измельчен, Остывают июльские полдни В подворотнях, пропахших мочой. Остывают июльские грозы В полутьме коммунальных квартир… На работу выходит угрозыск, На охоту выходят коты. Бродит ветер, ленив и заносчив, И брезгливо касается стен; И дома выплывают из ночи, Осененной крестами антенн. 1968

Сиротское

Сперва мне было не до шуток На улицах твоих, Москва, Язык автобусных маршрутов Был непонятен мне сперва. Но мне открылся постепенно Крылатый смысл твоих кривых, И я в лицо узнала стены, И пульс мой к скорости привык. И, настрадавшись до отвала, Я приняла твои права, Но неизменно оставалась Ты мачехой моей, Москва. Как ни зови, как ни аукай, Никто не отзовется мне, И ни в одном из переулков Мне не зажжется свет в окне. Меня ни братом, ни сестрою Не одарила жизнь в Москве: Лишь с матерью-землей сырою Сиротство состоит в родстве. А мне бы только лампу в доме, Где у стола сидит семья, Чтоб затянулась на изломе И на излете жизнь моя. 1968

* * *

Часы нанизывать, как бусы на шнурок, Так сладко, так спокойно, так утешно… И не искать подтекста между строк, И за судьбой не гнаться безуспешно, Не ведая, что в ярости поспешной, Противник нажимает на курок. Часы разбрасывать, как бисер для свиней, Так сладко, так утешно, так спокойно… И жизнь свою, не отмечая дней, Растрачивать беспечно и разбойно, Не ведая, что будущие войны Уже предел отмерили на ней. Часы разменивать, смеясь, по пустякам, — Не сделать ни одной ошибки крупной, И постигать премудрость по слогам, Так трудно для меня, так недоступно, Что и не стоит в робости преступной Пытаться русло перекрыть стихам. 1970