Восход
Шрифт:
Федя рассказал им все, что знал.
— Значит, часовой? — проговорил Иван Павлович. — Он тебе знаком, Федя?
— Еще бы. — И Федя взглянул на меня, будто хотел сказать, что и мне он неплохо знаком.
— Стало быть, ты здесь председатель комбеда?
— Только что выбрали.
— Это как раз и для тебя и для нас подходяще.
Он обратился к красноармейцам:
— Друзья, вот что. План такой. Митя и ты, Сема, пойдете и станете во-он за тот угол дома, недалеко от крылечка, где дремлет часовой. Держаться, конечно, тише. А тебе, Федя, главное поручение. Ты зайдешь со стороны сада,
Снова пришлось Феде пробираться глухим мокрым садом, чтобы, дав крюку, выйти по тропе к дому.
Подождав немного, пошли и мы с Иваном Павловичем, оставив Брындина с красноармейцем на месте. Брындин, провожая нас, тихо засмеялся.
— На одного зайца пять охотников. Да я бы его один схапал.
— В этом сомнения нет, — согласился Иван Павлович, — но ведь ты от удовольствия завизжишь, как недорезанный боров.
— Не утерплю.
— А надо тихо.
Мы с Федей умолчали перед Иваном Павловичем, что один скрылся. Пусть потом выяснится, кто это был. Еще ругаться начнет предчека!
Хромой сидел по-прежнему на крыльце и клевал носом. Он не был солдатом и не знал обязанностей часового.
Подойдя к двум красноармейцам, стоявшим за углом дома, Иван Павлович наказал им строго следить за Ванькой, а главное — напасть на него при удобном случае неожиданно и не дать закричать. Сами мы зашли за сарай и уже оттуда наблюдали, как развернется дело.
Иван Павлович слегка коснулся меня локтем. В это же время страшно взвыл Архимед, будто ему в каморку сунули горящую головню. Нет, взвыл он по другой причине. По тропинке из сада сначала осторожно, а затем быстрее шагал Федя. Шел он, беспечно размахивая прутиком, и тихо насвистывал «В саду ягодка-малинка», что вполне соответствовало месту и времени.
Хромой, видимо, спал. Его действительно, если подкрасться, можно взять голыми руками. Но кто знает, вдруг что-нибудь шумнет под ногами или приклад о что-нибудь заденет. Нам видны и красноармейцы. Нет-нет, а они выглянут из-за угла.
Федя был почти против хромого, но как бы не замечал его. Он принялся насвистывать громче. Вдруг Ванька очнулся, приподнял голову и… увидел Федю. Увидел — и не знал, что делать. Сначала встал, но тут же опять сел и прислонился к стене.
— Барь-барь-барь, — манил Федя, разыгрывая, что ищет овец. — Куда их черт угнал? — И завернул к крыльцу, оглядываясь по сторонам.
У крыльца Федя остановился, вынул кисет и бумагу. Свернул цигарку, набил табаком, всунул ее в рот, и взгляд его как бы совершенно случайно скользнул по крыльцу.
— Это кто там? — шаря по карманам в поисках спичек, спросил Федя. — Эй, парень, а не будет ли у тебя спичек?
Хромой некоторое время молчал, разглядывая человека, который подходил все ближе и ближе. Затем, признав Федю, отозвался:
— Федя, ты?
— А это, никак, Ваня?
— Он самый. Овец,
что ль, ищешь?— Вторую ночь, идолы, домой не забегают. Как остригли — ну, будто не шерсть они потеряли, а родной двор.
Федя подошел к хромому вплотную и вновь спросил:
— Ваня, случайно у тебя спичек не окажется?
— Есть, держи.
Хромой подал ему коробку.
— Сам закурить хочешь?
— Давай, — ответил хромой, и Федя подал ему кисет и бумагу.
— Как ты сюда попал? — затягиваясь, будто к слову спросил Федя.
— Да-а что там! — густо выпустив дым, с досадой проговорил Ванька и махнул рукой.
— А что? — участливо осведомился Федя. — Не секрет?
Помолчав, чтобы толково ответить, Ванька оглянулся по сторонам и спросил, в свою очередь:
— Откровенно говоря, можно с тобой по личным делам беседу?
— Как же иначе? — даже удивился Федя, садясь против него. — Со мной можно обо всем. Тем более по личным. Ведь мы как-никак скоро с тобой родня будем. Елька и моя мать — сестры.
— О Ельке и разговор. Не пойму ее. Все было ничего, а как, откровенно говоря, приехал этот старый ее возлюбленный…
— Разлюбленный, хочешь сказать?
— Черта с два! Как увидела его… И ведь похож-то он, откровенно говоря… ну, не знаю, на кого он похож…
— Ты про Петра Иваныча, что ль?
— Про него, конопатого и безрукого…
Мы с Иваном Павловичем уже подошли и остановились неподалеку от них. Поспели как раз вовремя. Речь шла о моей личности.
Я толкнул Ивана Павловича и шепнул:
— Слушай, слушай. Обо мне ведь разговор. Этот — хромой — жених Ельки, моей невесты. Но он отбил ее у меня.
— Ну-у? — поразился Иван Павлович. — Это очень интересно.
И тоже, как и я, навострил уши. А я уже опасался, как бы Ваньку не схватили раньше времени. Пусть он выскажется обо мне. Красноармейцы стояли за углом, переглядываясь.
— Ну-ну! — пуская клуб дыма, торопил Федя. — Что Ленка?
— Будто вывернуло ее наизнанку. Ты же слышал, как он, конопатый, откровенно говоря, пел ей про любовь? Тут камень и тот растает. Ну, а ее… сам видал. Это что еще! Остался я поговорить с ней, а она: «уйди».
— То есть как «уйди»?
— Так и «уйди», да еще хромым чертом обозвала.
— Стало быть, прогнала?
— Чего хуже. «Ты, слышь, не мил мне, и не любила я тебя. Только его люблю и любила». Это не черт? А?
— Поди врешь все, Ваня.
— Сам спроси ее.
— Ну, а сюда-то зачем пришел? С тоски, что ль?
— А с чего же! Всю ночь по селу ходил. А вот как сюда попал — сам не знаю. Зашел домой, выпил — и опять ходить. Откровенно говоря, убил бы я его… Он что, безрукий краснобай, в город уехал?
— Если не уехал, то нынче уедет. Тут ему больше делать нечего. А тебе повидаться с ним охота?
— Не мешало бы. Пусть отстанет от Ельки. Он себе в городе другую найдет.
— Правильно, Ваня. И поговорить с ним об этом обязательно нужно. Пойдем со мной. Он у наших, у Алексея остановился.
— Нет, не пойду. Раздумал.
— А чего раздумывать? Поговорите по душам, первача хватите. Вот твое счастье и будет в руках. А я помогу. На свадьбе погуляем. Шафером буду. Пойде-ом!
Федя встал и взял его за руку. Ванька уперся.