Восход
Шрифт:
— А лицо? Ведь ты стала чернобровой… Поглядись, — указал я на продолговатое зеркало, перед которым, вероятно, гримировались артисты.
Смахнув с зеркала пыль, мы погляделись. Ох, как хороши! Впору выйти на сцену да играть.
— Поди-ка, чернобровая, умойся, — сказал я, — а то такую… разлюблю.
— И ты со мной, — не уступила она, — я тоже разлюблю.
— Да ты и не любила.
— Зато ты уж чересчур любил.
Мы, кажется, решили поругаться, но в это время вошла Василиса. Она принесла небольшой ящик с разными инструментами.
В ящике я нашел гаечный ключ. Им отвинтил гайку, торчавшую
Свет еле проникал сквозь пыльное окно, в помещении было почти темно.
За мной спустилась Лена, затем Василиса. Первым делом Василиса, по обыкновению, охнула:
— Ох-ох, батюшки! Да что тут?
— Протри окно, посмотрим.
Она сходила за тряпкой, догадалась захватить веник и ведро с водой. Пока Василиса и Лена промывали стекла в окне, с которых ползла грязь, я начал осматриваться.
На улице заканчивался дождь. Редкие капли били в полузеленые, как бы заплесневелые стекла. Гром далеко где-то гудел порывами, а солнце нет-нет да и выглянет из разорванных туч.
Пыль. И здесь пыль! Откуда она только берется? Особенно много ее на небольшом верстаке, на котором лежали полуостроганные доски и планки.
Лена подошла к одной раме, покрытой пыльным холстом, и осторожно сняла холст. На всех нас строго взглянул Лев Толстой, сидящий в кресле.
— Здравствуйте, Лев Николаевич! — воскликнул я. — Вот мы и пришли. Знакомьтесь, это… — Словом, я познакомил Толстого с Василисой и Леной.
«Возьму в город, — подумал я. — В библиотеку».
Лена хотела открыть вторую раму, но Василиса остановила ее:
— Подожди пачкаться. Сейчас протру окно, сама буду открывать.
Покончив с окном, Василиса взялась снимать пыльные покрывала с портретов. В рамках были портреты не только писателей, ученых, но еще каких-то генералов, важных барынь в старинных одеяниях и в неимоверно громоздких шляпах. А иные были в таком виде, что Василиса плевалась, а Лена отворачивалась.
— Да тут просто музей! — сказал я, когда в углу нашел еще целую стопу золоченых рам со всяческими картинами.
«Сюда надо пригласить Гаврилова или заведующего музеем Храмова. Они лучше разберутся».
Меня это уже не так занимало. Интересовало меня вон то, что я, еще только войдя сюда, заметил. На боковой, против солнца, стене висела огромная рама с позолоченными краями, выступавшими из-под черного полотна, которым была накрыта.
Рама висела в наклонном положении, держалась на двух вбитых в стену крючьях. От крючьев к раме шла медная цепь, продетая в кольца.
— Василиса, — указал я, — что там? Наверное, царь или какая-то большая икона.
— А вот узнаем. Может, он царя спрятал. Надо сперва обмести пыль. — И она взяла было веник.
— Нет, — я чихнул, — довольно пылить. Дышать нечем. Давай откроем так, только поосторожнее. А ты, помощница серо-буро-чернобровая, — обратился я к Лене, — держи ведро с водой наготове.
Мы с Василисой поставили ящики и забрались на них. Покрывало приколото крупными кнопками со всех сторон. Осторожно, чтобы не повредить рамы,
мы при помощи отвертки освободили от кнопок черное покрывало. Стряхнули пыль в ведро, покрывало положили на верстак. Под первым покрывалом оказалось второе — белое коленкоровое и тоже прикрепленное кнопками.— Что же тут такое? — заинтересовался я. — Только не царь.
Когда второе покрывало сползло на руки Лены, она изумленно воскликнула:
— Ма-амушки-и!
Мы слезли с ящиков. В это время блеснуло яркое солнце и осветило то, что было в золоченой раме.
— О-ох, господи! — отозвалась Василиса и чуть не перекрестилась.
А я онемел. Я еще не все понял, не все разобрал в картине, но даже общий вид ее заворожил меня.
Чья рука водила кистью по этому полотну, чудесно сплетая краски и оттенки? Какие чувства волновали художника, так тонко и правдиво передавшего живую жизнь? Только любовь! Только она!
…Лесная опушка. Вся заткана яркими цветами. На молодых с белоснежными стволами березках — яркие молодые листья. Словно на платьях нарядных девушек, колеблются на гибких стеблях узорчатые бусинки.
Острые лучи солнца как бы пронзают деревья, падают на цветы, на высокие травы.
Юноша на лесной опушке. Он пришел сюда раньше. Видно, он ждал ее около вон той березки. Оттуда по росистой высокой траве пролегает его след… А в ее стремительной, летящей походке что-то радостное и тревожное.
Они в двух шагах друг от друга. Русые волосы ее, освещенные лучом солнца, откинуты в сторону. В голубых глазах блестят слезинки счастья и радости.
Она вышла на свиданье с ним. И свидетелями — лишь солнечные блики на деревьях да нежные листья кудрявых березок.
Его юношеское лицо с почти детскими чертами, его темные кудри, его румянцем покрытые щеки, и глаза с тонко очерченными бровями, и руки его, протянутые вперед, — все это звало и манило к нему.
А над лесом разгорается заря, и кажется — солнце вот-вот золотом зальет все и осветит их счастливые лица.
«Иди, иди, — чудится мне его голос. — Мы пойдем далеко, навстречу счастью».
— Не бойся, — кто-то шепчет рядом со мною. — Счастье бывает только раз.
Да ведь это я сам, как в бреду, шепчу.
Девушка на картине… она так похожа…
— О-ох, — еще раз вздохнула Василиса, — господи!
В голосе ее послышались слезы, и она вышла.
— Иди, милая, — не отрывая глаз от картины, завороженный ею, шепчу я.
Чьи-то нежные пальцы тихонько жмут мою руку. И теплота от них пьянит меня, и картина уже стала совсем живой. Все задвигалось, явственно раздались пылкие слова любви, запели сразу все птицы в лесу, из села послышались утренние звуки, пастухи заиграли в рожки.
— Я люблю тебя. Слышишь? Только тебя, — шепчет она и уже обнимает за шею и крепко льнет к губам.
Целуя, она все что-то говорит, говорит, хорошее, сладостное, а по щекам ее текут слезы, чистые слезы девушки.
— Лена! — обнял и я ее, и мы не видели, как вошла Василиса.
И только услышали:
— О-ох, батюшки!
И втроем, освещенные солнцем, весело смеялись мы в этой комнате перед картиной.
Глава 20
— Слышу, там Иван Павлович пришел, — навострила ухо Василиса.