Восход

— Зови его сюда, — обрадовался я.

Василиса ушла. Лена испуганно заявила:

— Пойду. Пусти меня. Я боюсь.

— Не пойдешь. Иван Павлович очень хороший человек. Ты его еще не видела, он тебя тоже. Правда, откуда-то он узнал, что есть тут у меня девушка Лена, бывшая моя невеста…

— Бывшая? — тихо повторила Лена.

— И он хочет ее повидать.

— Зачем?

— Ну, зачем? Может, погоревать: почему, мол, Лена бросила такого его друга, красавца? И за что я в немилость впал?

— Да ну тебя… перестань… Что ты еще хотел сказать?

— На всякий случай вот что. Если он спросит тебя… Да нет, я вас познакомлю…

— Не хочу, — она капризно передернула плечами.

— Руку-то подашь ему? Вернее, он тебе подаст. Назовет свое имя. А ты что?

— Что я?

— Тоже должна свое назвать. Так полагается по-городскому.

— Хорошо, назову.

— Только не брякни ему — Лена.

— А как же?

— Как?.. Назовись Фекла, — придумал я быстро.

Лена усмехнулась, показав свои ровные зубы. Это она-то Фекла?!

— Да, — повторил я. — Фекла. Если спросит, как по отцу, тут сама придумай. Хотя бы… Емельяновна. Ну, это не важно. Я сам еще не знаю, как тебя по отчеству.

— А Василиса не подскажет?

— Василиса? Я ей шепну, не выдаст секрета.

— Да зачем ты выдумал все?

— В жмурки поиграем. Потом глаза развяжем.

На сцене послышались шаги и хлопанье досок.

— Теперь я тебя, — прошептала она, быстро обняв.

В двери показался Иван Павлович с мучными пятнами на плечах френча.

— Ты где тут, Петр, завяз?

— Здесь, здесь, Ваня, — ответил я, успев получить от Лены быстрый удар по своевольной моей руке.

— Что тут, кладовая?

— Пещера. Лезь, ногу не сломай.

Иван Павлович сошел, сначала уставился на окно, спросил:

— Почему стекла зеленые?

Я ответил, что от старости цвет лица меняют не только люди, но и стекла. Ведь им, стеклам, не менее тридцати лет.

Он сначала осмотрел верстак, потом картины, портреты, перебрал миниатюры в черных узорчатых рамочках. Удивленно уставился на Льва Толстого, а тот, в свою очередь, на предчека.

Мы с нетерпением ожидали, когда же Иван Павлович обратит внимание на картину. И вот постепенно обводит он взглядом пейзажи, разные фрукты, цветы и наконец-то взглянул на картину. Взглянул — и чуть не отдавил Лене ногу, извинившись, не замечая ее. Он смотрел безмолвно и долго, а я наблюдал за его лицом. Видимо, от сильного напряжения у него навернулись на глаза слезы.

Солнце вновь взглянуло в окно, и на картине все заиграло. Иван Павлович достал платок, протер глаза и, посмотрев на меня как бы невидящим взглядом, снова уставился на картину. Он заходил к ней то с одной стороны, сбоку, то с другой.

Я отошел к порогу двери, где стояла Василиса. Успел шепнуть ей о Лене и подсказал, кем она приходится ей, Василисе. Сторожиха понятливо кивнула головой. А Иван Павлович, не обращая ни на кого внимания, ни о чем нас не расспрашивал. Чувствовалось — эта картина пробудила в нем то же самое, что и во мне.

Василиса ушла. Она что-то решила приготовить нам.

Оставив Ивана Павловича одного перед картиной, я подошел в угол, к столику, где Лена рассматривала миниатюрные портреты в черных тяжелых рамочках.

Лена стояла к окну боком. Солнце освещало ее слегка вьющиеся на висках волосы. Когда она брала следующую рамочку с портретом, я исподтишка посматривал на нее. Замечая мои косые взгляды, она тоже быстро устремляла на меня свои острые глаза. А я делал безразличный вид и усердно рассматривал портрет какого-нибудь генерала или дородной помещицы с мрачным лицом.

Она, к моему конфузу, конечно, догадывалась, что я не столько интересуюсь этими диковинками в рамках, сколько любуюсь ею самой. Догадывалась, но хитрила и как бы совсем была к тому безразлична.

А яркое солнце освещало не только ее лицо, прозрачные волосы, но и шею, покрытую едва видимым пушком, и ожерелье из каких-то зеленых камешков.

Чувствую только, как краска заливает щеки и волнение охватывает до лихорадочной дрожи… Нет во мне ни тяжести, нет ничего. Становлюсь как бы невесомым. Будто внезапно появились у меня крылья, и я, как это бывает во сне, парю над полями, лесами и селами. Сердце играет, во мне все поет, слышится чудесная, неземная музыка…

— Что это?.. Нет, нет… Глупость… Отвернись… Что ты?..

— Что ты, колдун, там шепчешь? — обернулась ко мне Лена.

В глазах пошли круги, в горле застряло сухое, колючее. Мне казалось — она не догадывалась. Это бы хорошо, но лицо мое выдавало меня. И я еле прошептал:

— Ничего.

Она странно улыбнулась мне, приблизилась и, посмотрев в сторону Ивана Павловича, едва слышно, обдав меня теплым дыханием, произнесла:

— Не тревожься…

Это было то самое слово, которое она сказала тогда, когда я сидел у нее утром на кровати. Она лежала, спала, а я гладил ее щеки, не осмеливаясь поцеловать их. Я волновался тогда так же, как и сейчас. Она проснулась. Мать топила печку, не видела нас, и Лена сказала: «Не тревожься», — и провела по моей спине теплой ладонью.

Тогда меня это успокоило. А теперь?

— Не буду тревожиться, — собирая рамки с портретами в стопу, сказал я. Помедлив, добавил: — Никогда.

На момент она словно замерла, потом строго шепнула:

— И не надо.

Что мне ответить на это? А Иван Павлович все еще смотрит на картину и ничего не слышит, ни о чем не догадывается, что у нас тут происходит.

Охладев, я пробурчал сердито:

— И не будет.

Она посмотрела на меня, чуточку пригнулась, заглядывая в глаза, и, прищурив свои, насмешливо протянула:

— Не за-га-ды-вай.

«Сгорел», — решил я.

Щипнул ее выше локтя и получил удар за это по руке. Я окликнул Ивана Павловича:

— Друг! Ваня! Присох?.. Очкнись.

Он вновь протер глаза и, не обращая внимания на Лену, которая отвернулась к окну, спросил:

— Что же это, Петр?

— Как что? Картина.

— Все понятно. Это, прямо скажу… так просто.

— Вот-вот. Придумай картине название. Я тоже буду придумывать. И эта девушка… — указал я на Лену. — Кстати, Ваня, из тебя кавалер никудышный. Если ты влюблен в свою…