Восстание

— Недалеко тут… Да вы садитесь, отдыхайте пока.

— Я нисколько не устал, — сказал Платон Михайлович, но все же сел на подвинутый ему Верой стул и расстегнул пальто.

Вера вышла в соседнюю комнату и вернулась уже в шубке и в маленькой шляпке с густой вуалью.

Платон Михайлович ни о чем не говорил с Верой, ни о чем не расспрашивал ее, однако Томск — «тихий город» — теперь перестал казаться ему тихим, словно он вдруг набрел на следы упорной борьбы и сам теперь шел по ним. И когда они с Верой спустились с крыльца и вышли (но теперь уже не через кухню, где томилась старуха, а с парадного хода) на неизвестную улицу, у Платона Михайловича появилось то состояние настороженной бодрости, какое неизбежно появляется у солдата в предчувствии близкого боя.

Вера взяла Новоселова под руку, и они пошли рядом, как давно знакомые и даже близкие люди.

4

Подпольная конференция собралась в хлебопекарне, находящейся в глубине двора одного из домов тихой городской улицы.

Когда Платон Михайлович в сопровождении Михаила, встреченного на третьей конспиративной квартире, вошел в низенькую и узкую дверь, он увидел человек двенадцать, столпившихся у пустых ларей для муки и у дощатого пекарского стола.

Пекарня была маленькая, тесная, и едва не половину ее занимала толстостенная печь с зияющим провалом над шестком. На полу у опечья были грудой свалены закопченные осколки кирпича — видимо, пекарня стояла на ремонте.

Пламя керосиновой лампы на шестке давало мало света, и углы пекарни терялись в темноте, как затянутые черным туманом. Закрытые снаружи ставнями окна изнутри были занавешены черными полотнищами какой-то суровой материи, и от этого в помещении казалось еще темнее.

Из всех присутствующих в хлебопекарне Платон Михайлович знал немногих, а хорошо — только одного Михаила. Михаил работал в областном подпольном комитете, и с Новоселовым им приходилось не раз встречаться раньше. Остальные же делегаты были все люди мало знакомые или совсем незнакомые.

Поговорив о чем-то с другими членами областного комитета, Михаил попросил делегатов занять места поближе к столу, и конференция открылась.

Михаил стоял у короткой стороны стола, лицом к делегатам, разместившимся на скамьях. Огромная тень его поднялась по стене до самого потолка и с удивительной отчетливостью повторяла каждое движение его крупного тела, большие рук и широколобой массивной головы.

Михаил обвел взглядом собравшихся, взъерошил короткие жесткие волосы и сказал:

— Товарищи, сегодня мы открываем нашу вторую подпольную конференцию. Некоторые из вас были в числе делегатов и на первой августовской конференции. Тогда, может быть, вы помните, нас было куда меньше, чем сегодня. Среди нас не было представителей даже таких больших городов, как Иркутск. Тогда мы собирались под открытым небом, а теперь мы имеем собственное помещение. — Михаил улыбнулся и обвел рукой пекарню. — Но собрались мы в еще более черное время, чем прошлый раз. На рабоче-крестьянской Сибири нет живого места от страшных ран, нанесенных эсеровской контрреволюцией и интервентами. Эсеры подготовили и расчистили Колчаку путь к власти. Вкупе с меньшевиками они еще прошлый год заключили союз с самой реакционной буржуазией и теперь помогли встать у власти продавшемуся англо-американцам кровавому адмиралу. Прикрываясь демократическими лозунгами, они не переставали кричать, что спасение революции — в соглашении «со всеми живыми силами страны». Теперь стало ясным, кто для них эти «живые силы», — это кулаки в деревне, капиталисты в городе, монархисты в армии. Возглавив весь этот сброд, они подняли восстание в Сибири и при помощи иностранных штыков свергли молодую Советскую власть, еще не успевшую окрепнуть. Но, залив Сибирь кровью, правили они не долго — их власть теперь сменена открытой буржуазной военной диктатурой.

Глава эсеровской директории, друг-приятель Керенского, правый эсер Авксентьев, тот самый Авксентьев, который прославился тем, что в семнадцатом году, будучи у Керенского министром внутренних дел, сотнями и тысячами сажал крестьян в тюрьму за «непочтительное» отношение к «господам помещикам», этот самый Авксентьев четыре дня назад сдал власть следующему по чину махровому реакционеру Колчаку — единоличному диктатору.

Для приличия Колчак продержал бывшего главу правительства под домашним арестом трое суток — как же иначе, нужно было показать, что переворот совершен по воле армии и казачества, — а потом, потом снабдил всех эсеров членов директории, в том числе и Авксентьева, денежными средствами в золотой валюте и отправил на отдых «после трудов праведных» за границу. Да и отправил-то еще как — под любезно предложенной английской охраной из гампширских стрелков… За границей их буржуазия теперь приютит — может быть, пригодятся еще на всякий случай, а пока в Сибири они не нужны, народ понял их обман, отвернулся от них и проклял их. Они, эсеры-то, свободу народу обещали, а вернули его от революции вспять. Вместо свободы крестьянам на шею кулака снова посадили, рабочим — капиталиста-предпринимателя и старого жандарма с охранным отделением. Скоро же с них «демократическая» маска слетела, и теперь капиталистам из эсеров демократической ширмы не сделать, не удастся… Это и сами капиталисты поняли. Погадали-подумали и решили заменить эсеровскую директорию военной диктатурой, а эсерам за ненадобностью отставку дать. Ну, конечно, вместе с отставкой и по шапке маленько дали за упущения по службе… «Ничего, мол, не обидятся, не таковские… Коли поманим их снова калачом власти, опять прибегут — «Чего, мол, изволите, ваше высокопревосходительство, всемогущественный господин Капитал?»

В пекарне стояла такая тишина, что, когда Михаил замолкал, было отчетливо слышно, как потрескивал фитиль керосиновой лампы. Неярко освещенные лица делегатов были сосредоточенны и угрюмы.

— Пустыми, не подкрепленными делами, лозунгами эсеры не могли дольше обманывать народ, — негромко говорил Михаил, длинными паузами отделяя фразу от фразы, точно клал каждую из них на стол перед слушателями, чтобы те как следует рассмотрели и поняли ее. — У буржуазии осталось теперь одно средство — открытая военная диктатура. Они хотят запугать народ белым террором и сломить его волю к сопротивлению. Диктатура Колчака будет неслыханно кровавой и всеугнетающей. Это мы уже сейчас видим. В непокорные села, не желающие давать новобранцев и платить старые недоимки, от которых крестьян освободила Советская власть, в эти непокорные села спешно отправляются свежие карательные отряды — для усиления отрядов, ранее высланных директорией. В Славгородском, Тюкалинском, Павлодарском и Кузнецком уездах вспыхнули стихийные крестьянские восстания, и там льется кровь… Колчаковский палач атаман Красильников расстреливает рабочих, арестованных во время всесибирской железнодорожной забастовки…

Во дворе вдруг залаяла собака, потом жалобно взвизгнула и смолкла.

Михаил прислушался и, нахмурившись, покосился на дверь. Прислушались и все делегаты.

Опять стало слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы.

Прошли минута, другая, и никто не произнес ни слова. Во дворе все стихло. Тогда Михаил заговорил снова, заговорил так, будто доклад не прерывался ни на секунду.

— Буржуазия перешла в решительное наступление. Мы должны еще крепче сомкнуть ряды. Мы должны не ослаблять, а усиливать подготовку к восстанию. Нельзя ждать. Фронт требует нашей помощи. Нельзя ждать, пока народ во всей Сибири будет готов к восстанию. Нужно поднимать сепаратные восстания в тех районах, где народ созрел… Нужно идти в деревню, чтобы возглавить стихийно вспыхивающие крестьянские восстания, чтобы дать восстаниям политические лозунги, чтобы повести крестьян на борьбу за Советскую власть…

Новоселов слушал Михаила и поглядывал на делегатов, как в зеркале видя в их лицах отражение своих собственных чувств. Потом случайно взгляд его скользнул и остановился на худолицем делегате с усами бахромой, так плотно прикрывающими рот, словно из самих губ росли рыжеватые жесткие волосы. Высокий, скошенный назад лоб делегата был нахмурен и веки сужены. Он сосредоточенно смотрел на Михаила, но не в лицо ему, а на его руки, точно в них-то — в руках — и заключалось главное и они сами говорили.

Платон Михайлович заметил усача, тотчас же забыл о нем, но взгляда не отвел. Он смотрел на него как бы в глубокой задумчивости и, точно в тумане, видел мясистый горбатый нос, небрежно зачесанные назад волосы и выдающийся вперед тупой тяжелый подбородок.

И вдруг усач обернулся. В повороте головы его и в быстром взгляде была какая-то боязливая поспешность, словно он почувствовал, что на него пристально смотрит Новоселов, и испугался. В лице на одно мгновение мелькнула растерянная улыбка, но он тотчас же стер ее и, отвернувшись от Новоселова, стал еще сосредоточеннее глядеть на руки Михаила.

Платон Михайлович ощутил неосознанную тревогу и уже не мог отвести глаз от усача.

«Что это он? Почему такая странная улыбка, будто его поймала врасплох? — думал Новоселов. — Чего он испугался?»

Усач сидел вполоборота к Платону Михайловичу. Сидел он неподвижно. Веки его были опущены и лоб нахмурен. Лицо казалось окаменевшим в чрезмерном сосредоточении мысли. Странное у него было лицо, и Платону Михайловичу почудилась в нем какая-то настороженность, какая-то напряженность, словно он еще раз хотел обернуться, но не решался и всеми силами сдерживал себя, чтобы сохранить спокойствие.

И вдруг Платону Михайловичу показалось, что когда-то он уже видел этот мясистый горбатый нос, этот скошенный лоб и толстую, длинную губу, старательно прикрытую опущенными вниз усами.

«Где? Когда? — думал Платон Михайлович, вглядываясь в усача. — Он тоже узнал меня, конечно, узнал, иначе так поспешно не отвернулся бы. Почему-то он не хочет показать вида, что узнал… Почему?.. Почему он отвернулся? Почему у него стало такое сосредоточенно-безразличное лицо? Но где же я его видел? Когда?..»