Восстание

Корпус отправили на Юго-Западный фронт. Там чехи участвовали в июньском наступлении семнадцатого года. Наступление закончилось неудачей. Войска кайзера Вильгельма и июле перешли в контрнаступление и прорвали фронт под Камушом. Чехословацкий корпус вместе с русскими войсками отступил вглубь России.

Настали октябрьские дни. Правительство Керенского было свергнуто народом. Война с Германией окончилась. Чехословацкий корпус остался в России.

По просьбе держав Антанты Советское правительство согласилось отправить чехословаков через Владивостокский порт во Францию на союзный фронт, где чехи хотели продолжать борьбу за освобождение своей родины, томящейся под австрийским игом.

Державы Антанты приняли на себя всю заботу о чехах и обещали им предоставить во Владивостокском порту океанские пароходы.

Советское правительство обусловило свое согласие на свободный проезд чехов к Владивостокскому порту непременной сдачей чехами русского оружия, и чешские эшелоны двинулись на восток, растянувшись вдоль всей Великой сибирской магистрали, от берегов Волги до Тихого океана.

О чехах в те дни много говорили и много писали в газетах. Все в Сибири знали, что едут чехи во Францию на Западный фронт, чтобы отвоевывать свою родину, и в продвижении к Владивостоку никто не чинил им никаких препятствий. И вдруг чехи подняли мятеж и с оружием в руках выступили против Советов.

«Почему? — думал Никита. — Раньше не хотели воевать против русских, почему теперь захотели?»

Раненые то и дело просили санитара сбегать на станцию и разузнать, в чем дело, а пока он ходил — молчали, прислушиваясь к гулу толпы на перроне.

Санитар каждый раз возвращался ни с чем. Только в конце дня он прибежал со станции, запыхавшийся, повеселевший и еще в дверях крикнул:

— Едем!.. Скоро едем!.. Обошлось! Бой в Иркутске кончился.

— А что там было? — спросил Никита.

— Оружие чехи сдавать отказались. Хотели наше оружие с собой увезти — народное достояние… Ну, наши с ними и схватились…

— Сдали?

— Этого не знаю, — сказал санитар. — Только бой кончился…

К словам санитара раненые отнеслись с недоверием. Всем казалось, что начавшийся бой не мог закончиться так быстро, однако не прошло и пяти минут, как паровоз действительно дал протяжный гудок, вагоны качнулись и поезд медленно пополз дальше на запад.

— Оружие, — проворчал лобастый грузчик. — К чему им русское оружие. Во Франции к нему — ни снарядов, ни патронов. Зачем оно им во Франции? Не иначе, что-нибудь против нас замышляют…

Никита лег и закрыл глаза, стараясь разгадать непонятные замыслы чехов.

— Смотрите, смотрите… Это они! — вдруг закричал кто-то у дальнего окна.

Никита приподнялся на руках и посмотрел в окошко.

Он увидел клочья черного дыма над лесом и прямо против окна, на втором железнодорожном пути, вагоны воинского эшелона. Эшелон двигался медленно, так, словно с трудом вздымался на крутой подъем.

Мимо потянулись классные вагоны для офицеров, потом теплушки, платформы с орудиями и двуколками, конские вагоны и опять теплушки.

В растворенных дверях толпились солдаты — одни в русских шинелях, другие во френчах защитного цвета и все в матерчатых кепи с красно-белыми лентами вместо кокард.

— С оружием едут? — спросил лобастый. Койка его находилась у противоположного окна, и чешский эшелон ему не был виден.

— С оружием, — сказал Никита.

Промелькнул последний вагон чешского эшелона, и снова открылся лес. Теперь, идя к закату, солнце освещало его сбоку, и на землю от деревьев ложились серые тени, будто кто-то посыпал ее пеплом.

Поезд шел, то удаляясь от Ангары, то приближаясь к берегу, и чем ближе подходил к Иркутску, тем шире и многоводнее становилась река.

Никита узнавал знакомые места. Вот на самой средине Ангары вынырнули круглые островки, покрытые зеленой шкурой густого кустарника, вот по правому берегу побежали цепочкой молодые подстриженные деревца и за ними, в глубине приангарского сквера, поднялась черная статуя царя Александра, дальше показался белый с колоннами генерал-губернаторский дом и вдруг открылся весь город — с колокольнями церквей, с дымящими трубами городских бань, электростанции и золотосплавни, с каменными домами по набережной и с маленькими домиками у широкой прибрежной полосы.

Иркутск! Здесь Никита учился в городском училище и каждую зиму приезжал сюда из Черемхова, здесь завел первых друзей и здесь, в красногвардейском отряде шахтеров, впервые шел в бой против юнкеров.

Паровоз оглушительно взревел, и поезд вошел в широкий коридор между запыленных заборов, огораживающих станционные пути.

Не переставая гудеть, паровоз тащил вагоны мимо порожняков, стоящих в тупиках, мимо крохотных будок стрелочников и куч наваленного мусора. Промелькнули какие-то классные вагоны с разбитыми стеклами и с трубами железных печей, торчащими прямо из окон. Наконец, паровоз, сорвав голос, взвизгнул, замолчал и выкатил поезд к вокзальному перрону.

В окно Никита увидел, как двое носильщиков в белых фартуках засыпают песком кровавые пятна на асфальте. К вокзальным дверям два красногвардейца несли на носилках убитого с безнадежно свесившейся рукой.

— Кажись, приехали… — сказал кто-то у окна.

Ему никто не ответил.

Когда Никиту клали на телегу, отправляя с вокзала в госпиталь, растревоженная нога снова заныла. Сопротивляясь боли, он угрюмо посматривал на каких-то людей, толпившихся возле деревянных лавчонок. Они молча теснились у ворот, выглядывали из калиток с тревогой и опаской.

— Любуются! Как волки, глядят… — сказал красногвардеец, которого положили на телегу рядом с Никитой. Он был только что ранен здесь, на вокзале, и, еще не остыв от горячей схватки с чехами, беспокойно и сердито посматривал по сторонам.

Возница — седенький старичок с пучком редких волос вместо бороды и с усами в три волоса, одетый в суконный пиджак и брюки, заправленные в голенища коротких широких сапог, примостился на передке телеги, сбоку возле самого колеса, чмокнул губами так, будто с удовольствием поцеловал пыльный воздух, и расправил вожжи.

Под грохот железных шин по камню мостовой поезд раненых прошел привокзальную улицу, повернул направо и спустился с горы на понтонный мост. Грохот колес смолк, и конские подковы мягко зацокали по деревянному настилу.

Подводы переехали мост и втянулись в город. И тут Никита вдруг услышал позвякивание стремян. Он приподнялся на локтях и посмотрел в улицу.

Навстречу поезду раненых двигался конный отряд с развернутыми черными знаменами.

Впереди на белом, без единой отметины, широкогрудом и тяжелом жеребце ехал человек с седыми кудрями, спускающимися до самых плеч. Держался он в седле не по возрасту прямо, молодцевато подбоченясь, и поглядывал по сторонам зорким, острым, но недобрым взглядом.