Восстание

К каменной ограде собиралось все больше женщин. Они развязывали свои узелки и рассаживались на бревнах в ожидании обеденного гудка.

— За что же он каторгу отбывал? — спросил Василий.

— А кто его знает… — Черноволосая пристально посмотрела на Василия и прибавила: — Известно, за что рабочий человек на каторгу попадает, не за воровство же, не за разбой…

Василий взглянул на идущую через площадь старуху и спросил:

— Что же, сын у нее на заводе работает?

— Нет, не работает, — сказала женщина.

— Кому же она обед носит?

— Неизвестно кому и носит… Кому придется… Раньше сыну носила, а теперь и сына нет…

— Не иначе, ума она лишилась, — сказала девушка и беспокойно повела глазами в сторону каторжной вдовы. — Вот так и ходит ни к кому, так и ходит…

— Лишишься, милая, с такого-то горя, — сказала женщина. — Кабы их, сыновей-то, десяток был, кабы они купленные… Одного вырастила, и того по тюрьмам да острогам в могилу свели…

Заглушая голос женщины, протяжно взвыл обеденный гудок, и сильней повалил густой дым из заводских труб. Небо, как копотью, затянуло сизой хмарой, и ослепленное солнце казалось черным. Стало пасмурно, как перед грозой.

Каторжная вдова подошла к толстому кряжу, развязала узелок и разложила на платке ломтики ржаного хлеба, соленые огурцы и куски вареного мяса. Потом повернулась к заводским воротам и стала пристально смотреть на них.

Грохот листопрокатных станов смолк. Отчетливо послышался плеск воды у заводской плотины, смешанный с посвистом ветра в голых ветвях деревьев.

Ворота растворились с протяжным скрипом.

Нагих посмотрел на заводской двор. Он увидел вымощенную круглым булыжником дорогу, груды железного лома, клубки спутанной металлической стружки, кучи битого кирпича и черные стебли мертвого чертополоха с висящими, как грязные тряпицы, измятыми, рваными листьями.

По двору небольшой толпой шли рабочие.

Нагих вглядывался в их лица с надеждой увидеть среди других Павла Берестнева и в то же время невольно следил за каторжной вдовой.

Он заметил, что жены рабочих тоже исподтишка наблюдают за старухой с жалостью и любопытством. Никто ни о чем не спрашивал старуху, и никто не осмеливался заговорить с ней. Все делали вид, что не замечают ее.

Выходя из ворот, рабочие отыскивали жен и присаживались на бревна за трапезу. Ели они молча, торопливо и, так же как и жены их, старались не смотреть на то бревно, где расположилась каторжная вдова.

Однако, когда старуха поднялась и, стуча посохом, направилась к молодому веснушчатому парню с измазанным сажей лицом, все невольно обернулись в ее сторону.

— Тебе никто сегодня не принес обед? — спросила она, останавливаясь подле парня.

— Некому носить мне обед, я приезжий, — сказал парень.

— Нелегко работать голодному… Идем, я накормлю тебя, — сказала старуха.

— Ладно нам и так… — Парень с ожесточением поковырял пальцем в ухе. — Ничего со мной не сделается, подожду до вечера…

— Идем… У меня припасен обед, — повторила старуха.

— Мне нечем платить… Вот заработаю, тогда придешь…

— Денег мне не нужно, — сказала старуха. — Идем…

Парень взглянул на ветхое пальто каторжной вдовы и махнул рукой.

— Ступай, мать, ступай себе…

Но не успел он еще закончить фразу, как рядом раздался сердитый голос:

— Эй, парень, чего куражишься? Зовут — иди…

Нагих обернулся и увидел пожилого рабочего в черном картузе, из-под которого на висках свисали прямые пряди седых волос.

— Не чужой человек тебя зовет, а старая Василиса. Прими за честь.

Парень неловко поднялся с бревна и молча пошел за старой Василисой к толстому кряжу, на котором лежал ее развязанный узелок.

Когда парень отломил первый кусочек ржаного хлеба, старая Василиса улыбнулась одними уголками губ и спросила:

— Как работалось, сынок?

— Тяжеловато, — сказал парень.

— Ничего, привыкнешь… — сказала Василиса.

— Надо привыкать…

Парень закончил обед, старая Василиса собрала в ладонь рассыпанные на платке крошки хлеба и бросила их на дорогу, чтобы склевали птицы. Потом она аккуратно свернула белый коленкоровый платок и медленно пошла к площади, на которой едва приметным сглаженным холмиком поднималась братская могила.

Опять заревел гудок, и рабочие нестройной толпой двинулись в заводские ворота.

Василий поднялся с бревна, взглянул на заводской двор, потом повернулся и быстро пошел вслед за удаляющейся Василисой.

8

Нагих нагнал старую Василису уже около ее дома. Услыхав позади торопливые шаги, она остановилась и опустила руку, протянутую было к щеколде калитки.

— Мамаша, — сказал Василий, — не знаете ли вы, к кому тут насчет квартиры обратиться? А то, может быть, к себе пустите? Приезжий я, мне бы хоть на первые дни устроиться, а там я найду…

Василиса обернулась.

— Приезжий?

— Да-да. Может быть, и квартира-то всего дня на два понадобится, как еще с работой на заводе — не знаю…

— На завод приехал? — спросила Василиса.

— На завод. Знакомый у меня тут раньше жил — дружок. Советовал он мне на этот завод поступить, вот я и надумал.

Василиса открыла калитку.

— Квартиру тебе сдать не знаю как, а отдохнуть всегда можно. Проходи.

Она вошла в маленький палисадничек с вскопанными под снег грядами и с рябиной, раскинувшей под окнами безлистые тонкие ветви, поднялась на крыльцо в три ступеньки и отворила дверь.

Василий вошел в дом.

Это была обычная рабочая квартирка с большой кухней и двумя крохотными комнатами, разделенными перегородкой.

Стоящая возле самых дверей огромная русская печь была чисто выбелена подсиненной известкой, а полы вышарканы так, что плахи их, казалось, только сейчас вышли из-под пилы. Подоконники сплошь были уставлены цветочными горшками с геранью, китайской розой, веселым вьюном и с какими-то фиолетовыми цветочками, напоминающими дикую дремуху.

— Сюда проходи, — сказала Василиса и провела Нагих в смежную с кухней комнату.

На стене между окнами, под мутным от старости зеркалом, были прибиты выцветшие фотографии в узеньких лакированных рамках. У столика возле окна висела на спинке стула незаконченная рубаха. Тут же, на уголке стола, лежали ножницы, наперстки и клубки ниток. Видимо, старая Василиса зарабатывала себе хлеб шитьем.

— Самовар пойду поставлю, а ты садись отдыхай, — сказала Василиса и вышла на кухню.

Нагих скинул полушубок, повесил его на гвоздь у двери и подошел к окну.

Домик Василисы стоял недалеко от заводской площади, но из окна площади видно не было. Окно выходило на улицу поселка, грязную и до того узкую, что, казалось, протяни руку — и непременно дотянешься до противоположного лома.