Восстание

— Ну, говори, что Полунин рассказывал, как за Ингодой? — спросил Никита.

— Он далеко от Ингоды был, — сказал Лукин. — Отбился от японцев и пошел к Монголии. Наперехват ему белые казачью сотню выслали, — обманул и ушел. Видишь, вернулся, когда его все уже мертвым считали, даже его начальник штаба… А новости такие, — продолжал, помолчав, Лукин. — Во время своего скитания Полунин еще один партизанский отряд встретил и с собой привел. Этот отряд тут неподалеку в бурятских кочевьях стоит. Отряд маленький, но крепкий и в боях закаленный. Все бывшие красногвардейцы — человек двадцать пять, и коммунистов среди них много. Они с боями от самого Владивостока отступали, а потом в тайгу ушли. Хотели пробиться на соединение с отрядами Лазо, когда те еще под Читой воевали — не удалось. Пока они тайгой шли, японцы весь край захватили. Пришлось назад в тайгу уходить, а тут белые их обнаружили и послали в погоню карательный казачий отряд. Отбивались они от карательного отряда и отступали до самых этих мест, а тут их Полунин встретил. Теперь Григорий хочет с этим отрядом объединиться и вместе действовать. Вот это главная новость, а об остальном потом поговорим, обстоятельно и подробно.

— Значит, теперь наши силы увеличились? — восторженно сказал Никита таким тоном, словно на пополнение полунинского отряда прибыла по крайней мере целая дивизия, а не двадцать пять человек, измотанных трехмесячным блужданием по тайге.

Лукин улыбнулся.

— Еще бы — Полунин со своими конниками возвратился, двадцать пять красногвардейцев пришли и нас двое… Армия!

Никита посмотрел на Лукина и тоже улыбнулся.

— Ну, армия, конечно, не армия, а сила уже подходящая…

— Нет, Никита, сила тогда будет, когда в низину спустимся и крестьян на борьбу поднимем. А сейчас это что же, это только начало.

Лукин задумался, и некоторое время они шли молча.

И за эти несколько минут молчания Никита вспомнил весь свой путь от Иркутска до горного стойбища партизан, вспомнил маленький домик против Сукачевского сада и Ксенью, провожавшую их с Лукиным в дорогу.

— А она ведь и не знает, что мы с тобой уже здесь и даже в низину спускаться собираемся… — сказал он.

— Не знает, — сразу догадавшись, о ком говорит Никита, ответил Лукин.

— И мы о ней ничего не знаем. Как она там?

— Теперь вести не скоро получишь, потерпеть придется.

— Да-да, я понимаю, конечно… Какие же теперь вести…

Никита вздохнул и замолчал. Однако потребность слушать и говорить о Ксенье была так велика, что он не мог удержаться и, выдавая себя, снова заговорил:

— Ты ее давно знаешь?

— Давно. Мы с ней еще в шестнадцатом году встретились. Меня тогда за прокламации против войны из читинской гимназии исключили, не дали восьмой класс окончить, а тут отец умер, я и поехал в Иркутск, думал, там удастся образование закончить… Вот там и встретились — в подпольном марксистском кружке.

— Вот видишь, а говорил — хозяйка… — улыбнувшись, сказал Никита.

— Что же я тогда тебе сказать мог, — проговорил Лукин. — Сам понимаешь, какие обстоятельства были. — Он помолчал, но, видимо, ему тоже сейчас хотелось говорить о Ксенье, и он прибавил: — Да и потом нас судьба свела, после революции. Вместе в партию вступали, вместе в первом Совете работали — она по продовольствию, а я по народному образованию.

— Ты собирался учителем стать? — спросил Никита.

— Нет, по наследству получилось — отец у меня в железнодорожной школе учителем был.

Лукин задумался и замолчал.

— Я тоже хотел дальше учиться, хотел за гимназию экстерном сдавать, — проговорил Никита. — Да и отец настаивал…

— Да-да, конечно, нужно было учиться, — рассеянно сказал Лукин, думая о чем-то своем.

Несколько минут они шли молча.

— Хорошая она девушка, — потом сказал Никита.

Лукин не расслышал.

— О чем ты?

— Ксенья, говорю, хорошая девушка.

Лукин взглянул на Никиту, и тот почему-то смутился.

— Постой, постой… — Лукин придержал Никиту за рукав шубы. — Уж не влюбился ли ты в нее?

— При чем тут «влюбился», — насупившись, пробормотал Никита. — Разве нельзя о человеке хорошее сказать, если он действительно хорош?

— Не только можно, но нужно, — весело подхватил Лукин. — Да и влюбиться в такую девушку не грех. Она, брат, такой человек, что всяческой любви заслуживает.

Нестеров промолчал.

Лукин посмотрел на него, хитро прищурив глаз. Он сразу повеселел, словно разговор о Ксенье доставил ему немалое удовольствие, и шел, пытливо поглядывая по сторонам, очевидно, стараясь все подметить и запомнить в расположении партизанского городка, где теперь им с Никитой предстояло жить.

7

Нестеров расстался с Лукиным около входа в штабную землянку и пошел к опушке леса все в том же праздничном и торжественном настроении от сознания новизны и важности дела, служить которому он приехал сюда, на Яблоневый хребет.

Шел Никита новой дорогой, мимо коновязей и конюшенного плетня.

Здесь лес был реже, и солнце широкими потоками ложилось на землю, сияющую так ослепительно, что приходилось жмурить глаза.

Невдалеке за коновязями снова начинались землянки, и возле них, куря и пересмеиваясь, сидели на толстом еловом кряже партизаны, видимо, собравшиеся побалагурить, покурить и погреться на скупом зимнем солнышке.

Один из них тренькал на самодельной балалайке в три проволочные струны и напевал дребезжащим бабьим голоском:

Ах, ты закуривай, не бойся, Я не староверочка. Я привычна к табачку, Да я казачья девочка.

Голос у него был хрипловатый, простуженный и непонятно тонкий при его ладном телосложении и широкой шее.

Заметив Никиту, певец оборвал песенку, махнул балалайкой и крикнул:

— А ну, подходи, паря, к нашему шалашу, не отворачивай…

Никита свернул с тропинки и пошел к партизанам. Он заметил, что все они, мгновенно смолкнув, смотрели на него с любопытством и с хитрой настороженностью, смотрели так, как глядят крестьяне на представление базарного фокусника, стараясь ничего не упустить, все подметить и непременно поймать фокусника на какой-нибудь оплошности, чтобы потом посмеяться над ним.

— Здравствуйте, — сказал Никита, останавливаясь возле бревна, на котором сидели партизаны.

— Здорово-те, — серьезно и степенно ответили они хором.

Певец, пригласивший Никиту к «шалашу» и, видимо, принявший на себя роль хозяина, подвинулся на самый конец елового кряжа, освободив место для Нестерова, и сказал:

— Садись, паря, закуривай, да расскажи, откуда приехал. Станицы какой?

Он поставил на снег балалайку, прислонив ее грифом к кряжу, и протянул Нестерову кисет.

Лицо партизана от обилия веснушек, сплошь покрывших нос, щеки, лоб, даже подбородок, было кирпично-красным, как у человека, разгоряченного работой на поле в самое пекло июльского жаркого дня.