Война
Шрифт:
Так и не удалось ничего добиться. Постарела, наверное… женщины без денег и власти хороши только молодостью.
Хоть давно уже вернулась с улицы в теплую комнату, холод не желал уходить из-под одежды, проникал еще глубже. Согрела над углями воды, разбавила пополам вином. Размешала с порошком из пряностей — то ли прежние хозяева оставили, то ли кто позаботился о новых гостях. Сидела, завернувшись в одеяло, тянула питье понемногу, разглядывала циновки и нехитрую утварь. Илин и Айлин играли в куклы за стенкой, высокие голоса были слышны отлично. Никогда не жила в доме, где стены как из бумаги…
Как ни старалась, не могла толком вспомнить
Ее настоящим мужем, ее родным и близким был другой, и всё, она так решила и это неизменно.
Задумавшись, не услышала скрипа двери, шагов — или он появился бесшумно? Энори стоял на пороге комнаты, улыбался подбежавшим девочкам — враз побросали кукол, а Истэ словно не видел.
— Ежик, Ракушка, рано проснулись!
Назвал их не по именам — прозвищам; сами ли открыли, или подслушал? Но нет, в этом доме, да и по дороге, она была слишком неспокойна для милых домашних словечек. Значит, сами…
Истэ ощутила почти ревность. Как быстро прониклись доверием! Со стуком поставила чашку.
Энори обернулся, глаза его смеялись.
— Кажется, все планы сейчас пойдут коту под хвост, у тебя слишком хорошие девочки.
И после, когда уже осталась с ним вдвоем, что-то покалывало болезненно, будто в десне рыбная косточка: да, они малы и росли в любви, но зачем они так доверчивы…
Она не предложила гостю ни выпить, ни даже присесть — но он преспокойно устроился сам подле нее. И явно наслаждался их новой встречей, разве что не мурлыкал от удовольствия, как кошка, когда ей в блюдце льют молоко. И это ее слегка разозлило и помогло успокоиться. Любопытно, сколько человек знают его тайну, знают, что он живой? Вряд ли она одна посвященная… чем меньше людей знают, тем хуже для Истэ.
— Чего ты хочешь добиться?
— Смуты, — сказал он прямо. — О твоем… бывшем муже ходят разные слухи. Если народ начнет говорить, что он сам тебя убил — пытался убить — в припадке гнева, а всем остальным потом преподнесли байку о трагической смерти, многие возмутятся, особенно твоя родня. И без того его Дом сейчас лишился поддержки многих верных семей. И Тагари не сумеет сдержаться, подогреет слухи еще сильнее. Знаешь, так сухая солома загорается от огня, и затем тот горит еще жарче, — видимо, заметив в ее лице сомнение, добавил: — Не волнуйся, твоя честь не пострадает — ты была ни в чем не повинна, лишь стала жертвой его подозрений и злобы. А то, что было потом… ну ты человек, в конце концов. Тебе захотелось тепла, нормальной семьи.
— Если я чудом избежала смерти, зачем вернулась? Особенно столько лет спустя.
— Увидеть сына, — ответил он быстро. — Люди часто совершают безрассудные поступки ради любви.
— Какой любви, ты с ума сошел, я ведь сбежала и от мальчика тоже.
— Не проговорись перед кем-нибудь еще. Не сбежала, а скрылась после того, как волей Небес спаслась.
— Я в дороге вроде бы слышала о твоем театре, мне показалось странным подобное увлечение — для того, каким я тебя помнила, но теперь верю —
ты, верно, и речи им сам сочинял… Так что насчет материнской любви? — сказала она как можно спокойнее, прогоняя картинку — Тайрену, которому всего лишь полгода, машет погремушкой и улыбается, и глядит на нее, Истэ. Погремушка была серебряная и отделана красной яшмой, «красноглазая», назвала ее нянька.— Никто не удивится, узнав, что ты решила проведать сына, который остался один после моей… смерти.
— Я и об этом успела узнать в глухом углу, где жила?
— Конечно, ты собирала все слухи о мальчике. По капле, как воду в засуху.
— Сейчас расплачусь от умиления.
— Согласись, это лучше, чем репутация матери, сбежавшей с любовником и бросившей больного младенца. И ни разу не вспомнившей.
«Мои воспоминания — не твое дело», хотела отрезать Истэ, но промолчала. Какой сейчас смысл с ним препираться? Он только удовольствие получает, аж светится, тварь. Надо думать о девочках, их бы спасти, и самой уцелеть.
— Хорошо, но как ты намерен показать меня людям? Или мне сейчас отправиться к родителям — уж они-то меня узнают?
— Нет, нет, — он вскинул ладонь, перебивая. — Мне нужно несколько писем. Опасно было бы сразу отпускать тебя на встречу, мало ли что. А письма… помогут пережить радость от твоего возвращения.
— И слухам тоже помогут, такие вести расползаются быстро, даже из-за закрытых дверей, — хмыкнула Истэ, опустила подбородок на костяшки пальцев. Как много лет назад ее начал наполнять азарт погони. Тогда они с Тагари уже не были союзниками, но игра была общая, смертельно опасная. Как и сейчас.
Истэ напомнила себе — перед ней вовсе не тот мальчишка из пригорья. Она его не знает, а он помогал управлять делами Хинаи, одной Заступнице ведомо, сколько у него нитей в руках. Но сама Истэ — мать, ей есть за кого бороться, и, может, поэтому Небеса будут на ее стороне.
Письма она написала. Не знала, кому Энори отдал их, но вскоре он вернулся и заявил, что договорился о встрече.
— Поначалу все будет просто, все зависит лишь от тебя. И помни — шаг в сторону и тебя обнаружат. Хорошо, что Кэраи пока еще нет, но это счастье не будет вечным. И не забудь… по своей воле, или если тебя задержат, если хочешь, чтобы с девочками все было хорошо, не упоминай обо мне, — сказал без угрозы, как-то даже рассеянно. — Мне все равно особых проблем не доставишь.
— Можно подумать, сейчас они не в твоей власти, а я могу тебе верить.
— Мне нравятся дети. Про Тайрену ты не могла не узнать, но я и с другими умею.
Истэ вспомнила его обращение с близняшками… они никогда не дичились посторонних, но тут слишком уж быстро приняли его.
— В доме у генерала не было малышей, из-за Тайрену решили так, слуги держали своих отдельно; но я много ездил, видел разных людей, больших и маленьких, и детское сердце мне легко понять без особого дара.
— Вряд ли ты отказывал себе в женщинах, у тебя, вероятно, и свои где-нибудь есть, — не сдержалась Истэ.
Ответил с неожиданно кроткой улыбкой:
— Нет.
Все обсудили — где ее будут ждать и когда, о чем говорить, как себя вести. Немного краски изменит лицо — краску всегда можно стереть, если потребуется. Но еще вернее при встрече — память о мелочах, неведомых посторонним.
— Если меня решат задержать, тебя рядом не будет, — напомнила женщина.
Он поморщился.
— Да не бойся ты. Делай, что говорю, и вместе с дочерьми вернешься домой навсегда.