Война
Шрифт:
— Идите первым, — не попросил, потребовал.
— Засада там, что ли, ждет?
— Нет.
Ангет Пулан бросил монетку прикорнувшему внутри у дверей конюху, зашел внутрь — все тихо, спокойно. Энори появился скоро, и выглядел непривычно, собранно-настороженно. А вот кони заволновались слегка; хуже всего повел себя черный злой жеребец. Конюх подскочил тут же; за еще одну монету ответил, кому принадлежит скакун. По описанию именно на нем чужак и приехал.
— Что это с ним? — спросил Пулан у разволновавшегося слуги. А то: вдруг заболела скотина, собственной снятой шкурой не расплатишься.
Энори протянул руку, что-то произнес напевно,
— Возьми и не говори лишнего, — протянул конюху третью монетку.
Тот закивал, кланяясь; три монеты за то, что постояли возле чужого коня — да за это навечно готов позабыть, что видел их здесь. А Энори вдруг быстро и тихо сказал:
— А о своих не тревожься, доедут: день будет ясным.
И ушел, оставив конюха, смотрящего на него с полуоткрытым ртом, как на диво дивное.
— Что это было такое? — спросил Пулан уже наверху.
— Познакомиться с лошадкой захотелось, — ответил Энори с усмешкой, очень неприятной какой-то. — Нам ведь вместе потом ехать, и далеко. С хозяином я договорюсь, а вот конь мог и заупрямиться…
— А с этим убогим?
— Я слышал внизу через стену — с нему едут мать с сестрой, беженцы, он боится, собьются с дороги в метель — все ее предвещает. Но нет, развеется. — Доброй ночи, — в один миг оказался в своей комнатушке, захлопнул за собой створку двери.
Черная важная галка восседала на дереве, под которым произошла встреча. Не иначе как птичий летописец — вот разъедутся, и она проскачет по снегу, впечатает в него знаки следов, повесть о том, что здесь было… Чудилась в происходящем некая издевка судьбы — на чужой территории двое посланцев своих господ, двое чужаков сговариваются о том, что делать с этой провинцией.
Вэй-Ши был высоким и крепким, очень широкоплечим, среди более низкорослых рухэй, верно, казался еще внушительней. Охотничья одежда Хинаи ему шла — только такой охотник наверняка выслеживал кабана или медведя, никак не белок стрелял.
Он так приветствовал собратьев по сговору, что ясно было — с куда большим удовольствием убил бы на месте, а еще лучше приказал бы сделать это своим подчиненным, чтоб самому руки не пачкать. В чем-то справедливо: Энори считает предателем, а Пулана с послом кем-то вроде гостей, за спиной хозяина покупающих наемных убийц.
— Мэнго видел сон, — глухо сказал посланник. — Он верит таким предзнаменованиям, и, видно, не зря, раз одержал столько побед. У-Шен считает сны просто снами, но не он старший.
— Что же вашему полководцу привиделось?
— Мне о том не доложили, — буркнул рухэйи. — Только сам посуди — я здесь, и войско готово.
— Еще не готово. Стоит не там, где надо, а потому для Хинаи безопасно, — обронил Энори.
Вот уж кому все равно, кем его считают. Совести не больше, чем у той самой сороки. Улыбается, причем равно дружески и этому мрачному вояке, и его коню, сегодня смирному, но не менее мрачному — а те одинаково неприязненно смотрят на Энори. А ему это… нравится? И улыбка — никак не попытка и в самом деле завести дружбу, скорее, подчеркивание — ты уж никак не выше меня, головорез переодетый. Вот уж и правда странно. Отправляться к чужакам в военный лагерь, и при этом испытывать удовольствие от неприязни… Любой разумный человек, что бы он там ни затеял, постарается
к себе расположить. А этот отвечает на вопросы с таким небрежным, едва не смеющимся видом… может, прав был хозяин, и Энори все же немного не в своем уме?— Что ты еще знаешь о наших войсках?
— Так, как я, им тут никто не поможет, — юноша потрепал по шее своего скакуна, который настолько неподвижно стоял, будто заснул.
— Веди себя повежливей, — проворчал Вэй-Ши. — К тому же ты слишком молод. Ты знаешь эти горы?
— Не только горы. Все сильные и слабые места обороны тоже, и знаю, как вам получить желаемое.
— Зачем ты это делаешь?
Знал ведь, но все равно спросил.
— У меня есть причины.
— Кто-то обидел, и ты решил рассчитаться попозже, — поморщился Вэй-Ши. — Это всегда ненадежно, хотя порой месть придает сил.
Энори вдруг спросил:
— Тебя послал У-Шен, но ведь от Мэнго тоже есть поручение?
— Ты знаешь? — воин опешил на миг, но тут же кивнул: — Тем лучше.
— Я проходил проверку много лет назад, — задумчиво сказал юноша. — Тогда мне это оказалось полезным… Но ваш народ я не знаю. Не все готовы терпеть непонятное, особенно если это предатель и человек другой крови. Если я там, у вас, отвечу на все вопросы, что вы готовы сделать для меня лично?
Рухэйи подумал и произнес неохотно:
— Если сможешь все это, и то, что поручил Мэнго, ты нам нужен. А значит, за свое положение можешь не опасаться. Но вот уж тепло к тебе относиться никак не прикажешь.
— Этого и не нужно, — Энори искоса глянул на Пулана, сказал ему: — Сейчас наше дело. Рухэйи кивнул. Пулан, пожав губы, отъехал недалеко, и навострил уши, но разобрать ничего не мог. Воин что-то говорил Энори, потом передал некий предмет. Тот подержал в руках и вернул, что-то сказал в свою очередь. Потом протянул руку — Пулан испугался, что сейчас коснется оружия этого дикаря. Такого они не прощают. Но нет, обошлось. Энори только добавил что-то вдогонку к первой своей фразе. Рухэйи казался потрясенным. Сунул первый предмет за пазуху и потянул длинный нож из ножен. Зрение у Пулана было лучше, чем слух — он увидел, как полыхнула на солнце золотая надпись, слов не разобрал, но увидел изображение — медвежью морду.
— Он знал, что было в свертке, — задумчиво сказал воин подъехавшему северянину. — Мэнго поручил мне самому выбрать предмет, и чтобы никто не проведал. Конечно, про надпись на клинке мог и разузнать, но как? А уж сверток…
Пулана так и подмывало сказать нечто вроде «вся провинция гадала, что такое этот парень на самом деле», но сдержался-таки. Не надо горным дикарям пока знать. А посланник продолжил, немного оправившись:
— Мне он все же не нравится. Слишком себе на уме. Боюсь, приведет нас прямиком в логово хасс…
— Сомневаюсь, что все так просто. У него действительно личные счеты, но они очень весомые. К тому же… — Пулан не договорил, сообразив, что перед ним человек У-Шена, поэтому слова «в крайнем случае, в ловушку попадет только часть войска» не порадуют одного из командиров этого самого войска. Сказал он другое:
— Несмотря на это, и на то, что мой господин ему верит — при любом подозрении задержите и не отпускайте. Но пострадать он не должен, пока не станет ясно, что к чему.
— Не обещаю ничего, это война, — сухо сказал посланник. — Кто хочет безопасности — пусть сидит в ваших садиках под розовыми кустами, всеми сразу. А на войне можно получить и стрелу в горло — в бою, и железо под ребро за попытку предать.