Война
Шрифт:
— И вы сюда ходите, барышня… А говорят — красавицам из Квартала неведомо, в какой стороне Лощина лежит…
— Что вы тут делаете, холодно ведь, — сказала молодая женщина. Заметила на подставке перед статуей бумажные розы. Грубо сделанные, видно, сам изготовил; сюда приносят только изделия своих рук.
Слуга проследил ее взгляд, улыбнулся:
— Все верно, хожу вот… и матери ее спокойней, и сама, думаю, видит, радуется.
Прибавил, поправив цветок:
— Под слоем снега и дерна спит маленькая госпожа. Скоро порадуется настоящим цветам, много их будет вокруг.
Мороз посильнее зимнего пробежал по спине Лайэнэ. Простившись наскоро, она поспешила прочь.
Орэйин,
До самого дома думала о встрече в Лощине, о прошлом лете.
Ни саму девочку, ни младшего брата Рииши не видела никогда. Он-то каким был? Судя по рассказам, совсем не похож на старшего. Солнечный, одуванчик… и вот ветер дунул.
Дома, едва раздевшись, велела служанке принести вина, сидела и пила чашку за чашкой, но оно все никак не ударяло в голову. Умение пить и сохранять трезвый рассудок было необходимо таким, как она, и все-таки будто вода в кувшин налита, не хмельное зелье…
Бездумно потянулась за ахи, пальцы побежали по струнам: одни серебром отдались, другие медью. Давно не писала песен, с тех пор, как Энори завладел ее сердцем, а после уже и не видела смысла в этом. Сейчас сама не сразу поняла, что поет нечто новое:
Оплетает плющ и вьюнок стены дома,
Половица не скрипнет, и свет не мелькнет в окне.
Одинокая уточка сбилась с пути,
И над домом кружит, и зовет,
А в ответ тишина…
Лишь в пруду отраженье птицы немое.
Нет больше той пары. Пусть будет хоть песня о них…
**
Тайрену в этот миг плакал, неловко вытирая лицо кулаком. Рядом никого сейчас не было, и хорошо; ему, привыкшему к одиночеству, ужасно досаждало постоянное общество одного из домашних слуг, приставленного вместо няньки. Первые дни тот не отходил от мальчика, словно в самом деле стал его тенью. Но Тайрену отыскал способ избавляться от надоедливого внимания. Он попросту начинал кричать во все горло, и приступ кашля был тут как тут. Пытались успокаивать — не помогало. Не держать же ребенка все время одурманенным дымом трав и действием зелий! И охранник порой вынужден был уйти, оставлял мальчика одного в комнате, карауля по ту сторону двери. Сюда никто не проникнет, рассуждал он. Пусть посидит. Благо, оберегами что он, что комната обвешаны. А то, случись что со здоровьем наследника из-за крика, допустившего оплошность на кусочки изрежут.
На прогулках подопечный, так и быть, смирялся с надзором — и между ним и слугой установилось молчаливое согласие.
Разговаривал Тайрену, помимо охранника, только с монахами, не с паломниками — тех близко не подпускали. По храмовым дворикам ходить ему разрешали вдосталь, далеко и долго гулять мальчик все равно не мог.
Сейчас он как раз вернулся с прогулки; уступая настойчивым просьбам слуги, съел несколько ложек супа и пирожок, и велел оставить его в покое.
Только когда закрылась дверная створка, мальчик свернулся на постели и дал волю слезам. Беззвучно, понимая — услышать его не должны. Не только свидетелей, но и утешений ему не требовалось — это были слезы радости, а не горя. Уже почти отчаявшись, он все-таки получил весточку от старшего друга. Слуга-охранник не обратил особого внимания на монаха, который обменялся парой слов с мальчиком. Какой, из какого храма… Много их тут, всех не упомнить. И за руками монаха не слишком следил.
Теперь Тэни знал — о нем
не забыли. Сейчас Энори занят, но ни за что не оставит воспитанника. Пообещал и еще кое-что — рассказать важный секрет. А потом… «ты уже взрослый, ты поймешь, как поступить».— Ты же знаешь, я все сделаю для тебя, — беззвучно шептал мальчик. — Ты только вернись…
…Сперва Лайэнэ не верила в его нелюдскую сущность, потом, напротив, слишком привыкла помнить о ней. Тревожно гадая, каким способом Забирающий души сможет проникнуть на территорию, закрытую для зла, или выманить к себе мальчика, она позабыла кое о чем. Для того, чтобы передавать письма, не надо особенных ухищрений, лишь деньги и ловкость нанятого. А Энори давно научился думать, как люди — только в отличие от них мог точно узнать потом, было ли передано письмо.
Все остальное он давно уже сделал.
**
Из седла почти не вылезали, хорошо хоть погода к концу зимы неожиданно смилостивилась и морозов не было. Вэй-Ши спешил скорее пересечь горную цепь и очутиться среди своих; в надежном укрытии еще по эту сторону гор его ждали несколько верных людей. Но до них еще предстояло добраться; сейчас вблизи Ожерелья повсюду усилены были патрули, причем не только земельной стражи, но и военных.
— Слушайтесь меня, — сказал ему спутник. — Я выберу безопасный путь.
Слушаться приходилось — он на своей земле, да и не заведет в ловушку, если рассудить здраво. Зачем ему один вражеский воин, хоть и не последний человек среди командиров? Так что пусть, пока можно и подчиниться.
За несколько дней пути неприязнь к парню заметно поубавилась. Он оказался удивительно… уместным. Знал, что и когда сказать… да хоть на каком расстоянии ехать, чтобы и не мешать, и не вызывать подозрений. Словно с самим собой путешествовать, не считая пары раз, когда резко перебивал мысли Вэй-Ши, указывая, куда сворачивать.
А скоро рухэйи поймал себя на том, что разоткровенничался и рассказывает о семье. Оборвал речь и до вечера ехал нахмурясь.
Когда заалело небо, достигли очередной развилки. Спутник заговорил первым, указывая на придорожный алтарь и темнеющую за ним статую какого-то местного хранителя:
— Мы поедем направо, но сперва я должен свернуть туда.
— Это еще зачем? — и без того неспящие подозрения зашевелились пуще прежнего.
— Там меня ждет послание… должно ждать. Весточка от вашего аталинского друга.
— Он мне не друг, как и всему нашему народу, — поморщился Вэй-Ши. — Что еще за новости с письмами?
Вблизи статуя оказалась выше: ее основание покоилось в небольшой ложбинке. Если тут и оставили письмо, то не в течение дня: новых следов не было, а старые поземка успела бы замести.
К изваянию оказалось не так-то легко спуститься, и Вэй-Ши остался с лошадьми, пока Энори пробирался за весточкой. Глядя, как он, не видя под снегом и намека на тропу, серебристо-черной лисице подобный, ловко выбирает путь, офицер впервые подумал: толк от него будет. Как бы устроить все получше, когда на место явятся — хоть и ждут, но перебежчиков не любит никто.
Тени не успели и самую малость сместиться, как Энори уже снова был на дороге, держал в руке плоский черный футляр.
— Его принес голубь, и спрятали здесь…
Явно с умыслом открыл только сейчас, а не там, у статуи — мол, мне скрывать нечего.
Прочел письмо, рассмеялся негромко, обернулся на Вэй-Ши, который был — сама настороженность. Протянул руку:
— Читай, если хочешь.
— Я не умею читать по-вашему.
— А…
Пальцы разжались, листок, подхваченный ветром, сперва взлетел, потом нырнул к земле, его ветер погнал его по снегу. Захотелось догнать, взять с собой — мало ли, пусть прочтут свои, те, кто знает.