Вперед в прошлое 12
Шрифт:
— Ревизор, — отозвался я.
— А мы тут пельмешками балуемся, — похвастался Игорек Заславский.
Сергей обернулся, встал, я пожал его руку.
— Спасибо, что остались.
Из темноты вынырнул Понч с сырыми ветками в руках, бросил их в костер — повалил дым, да такой едкий, что мы разбежались по участку. Алтанбаев с Крючком, закрыв лица, стянули котелок.
— Ниче, шо мы тут это? — заискивающе спросил Зяма.
— Все правильно, — сказал я, и в это время вспыхнул огонь, выплюнув сноп искр, как фейерверк.
Закусив язык от
Собственно, почему бы и да? Недолго думая, я соорудил себе такой же факел.
Вж-жух! Вж-жух!
Наташка взяла миски и принялась разливать суп с пельменями. Первую тарелку отнесла Сергею, вторую отдала мне. Я уселся рядом с ним и повторил:
— Спасибо, что остались с ними.
— Ой, да не за что. Смотрю на них — и себя вспоминаю, как таким же был и так же делал факел из пленки. И будто молодею.
Он прихлебнул из миски, крякнул и оценил:
— М-м-м, копчененькое, вкусно.
И правда было вкусно, я оценил.
Закончив раздачу, Наташка взяла кусок хлеба, нанизала на прутик и расположила над костром.
— А еще можно так, получается хрустик.
Все, кроме нас с Сергеем, сделали так же. Понч и Зяма быстро передумали, напали на еду, а потом взяли себе добавки.
Романтика! Почти поход. Почти лагерь скаутов. Костер, еда, приготовленная на огне — чего еще не хватает для счастья парням? Знаю чего — гитары. Но чего нет того нет. Надо обзаводиться гитаристом.
А ведь для алтанбаевцев все могло сложиться более печально. Так, глядишь, и людьми вырастут.
Разошлись мы в семь. Ну как разошлись: толпой пошли к остановке, чтобы отправить Сергея домой. Алтанбаевцы волочились за Наташкой, неуклюже расспрашивали про театр и что такое «Фауст». Сестрица расцвела.
На остановке я велел алтанбаевцам не обижать Натку и сказал, что мне надо проведать Лялину, узнать, как там моя юная сестренка. Наташка потупилась и спросила:
— А можно с тобой? Лика меня не прогонит? Я ж ее гоняла…
— А ты извинись, — посоветовал я.
— Так извинялась уже… Так интересно на мелкую взглянуть хоть одним глазком. А как ее назвали?
— Диана Романовна, — сказал я. — Так Анна хочет, но, может, отец не согласится, посмотрим. Я не знаю, что там у них. Может, они вообще разбежались, Лика рассказывала, они жутко ругались накануне родов.
— Так он ее тоже бил? — воскликнула Натка и прищурилась, зашипела: — С-сука! А можно так сходить, чтобы его не видеть?
— Можно, — кивнул я. — Лика в отдельной комнате общаги.
Мы направились к сводной сестре, минуя приподъездных алкоголиков, которых я уже запомнил, а они запомнили меня, поздоровались, я поднял руку, приветствуя их.
В подъезде Наташка зажала нос рукой.
— Фу, ну и вонь тут.
Со второго этажа донесся басовитый
женский крик:— Жэ-еня! Жэ-еня!
Кто-то пел, кто-то ржал, звенела посуда, работающие телевизоры создавали адскую какофонию. У Наташки вытянулось лицо, ноздри затрепетали. На втором этаже поперек коридора в майке-алкоголичке и трусах лежал пьяный Женя. Дверь в его комнату была распахнута. На кровати, опершись на подушки, сидела очень толстая старуха, седая и всклокоченная, прижав к груди усохшую, скрученную контрактурами руку.
— Может, его поднять? — предложила Наташка. — А то что ж он так? Мама, вон, волнуется.
— Это не мама, — процедил я. — Жена.
Наташку перекосило. Она отступила на шаг, посмотрела на старуху, та оскалила беззубый рот и зашипела, раскачиваясь из стороны в сторону:
— Уйди. Уйди. Уйди!
— Ужас, — шепнула сестра, обошла валяющегося алкоголика и юркнула ко мне.
Я постучался к Лике и проговорил:
— Сова, открывай, медведь пришел…
В этот момент распахнулась дверь в комнату ее матери, оттуда, покачиваясь, вышел мой отец с бутылкой вина в руке. С трудом сфокусировал взгляд на нас с Наташкой, указал пальцем и пробормотал:
— Предатели! Фаш… колла… кобаранты!
Держась за стенку, он двинулся к нам. Похоже, таки придется поднять руку на отца. Но нас спасла Лика, втянула к себе в комнату. Отец подолбился немного в дверь и успокоился.
Лика поначалу будто бы не заметила Наташку, она боялась отчима. Потом же посмотрела на нее недобро и буркнула:
— Ты тут зачем? Я тебя не звала.
Натка опустила голову, поникла и проговорила, отводя взгляд:
— Лика, я мириться пришла. Была неправа. Прости меня, пожалуйста! Паша рассказал, что случилось, и я, вот…
Натка полезла в сумку и достала оттуда купленные в аптеке новенькие бутылочку для кормления новорожденных и набор сосок.
Лика окаменела, и лицо у нее стало точь-в-точь, как у матери. Подержав немного бутылочку в руке, она поставила подарок на стол — видимо, решила сгладить острые углы. Наташка еще не поняла, что прощена, и затараторила:
— Не представляешь, как я тебе сочувствую и как понимаю! Он, — она покосилась на дверь, — меня чуть не убил. Ненавижу! Но ты не переживай, этот потаскун у вас долго не задержится.
И тут Лика выдала то, что я никак не ожидал услышать:
— Мать его выгнала. Сказала, чтобы его тут не было, когда она вернется, или напишет заявление о побоях. Ну, он теперь на меня охотится, чтобы хоть кого-то побить. Мне страшно, сегодня весь день просидела. Только в туалет бегала.
— Так это он ее ударил? — возмутился я, сжимая кулаки.
Лика дернула плечами.
— Я не знаю. Вроде не то чтобы ударил…толкнул, может, или расстроил сильно. К ней все еще не пускают, а ходить ей не дают. Очень волнуюсь за нее, она любит этого козла до безумия. Как мы будем жить, что есть и всякое такое — это она не сейчас, это я уже слышала. Типа мы сейчас очень-то едим.