Встреча с чудом

Насвистывая, беспечно вошел Лева Чемизов и воскликнул:

— Астры?! Откуда?! «Цветы последние милей роскошных первенцев полей... Так иногда разлуки час живее сладкого свиданья».

Ася пристально посмотрела на него, подала букет Славке. Шаровары на коленях промокли от цветов...

И все это была жизнь...

Отец называл свою транссибирскую магистраль Дорогой жизни. Ася родилась и выросла около нее, знала ее голоса, дыхание, запахи. Но никогда не уезжала Ася так далеко по этой дороге. А дорога, выписывая плавные огромные зигзаги, неслась, ломилась через таежные дебри, через неоглядные степи, сверлила туннелями горы, грохотала через реки. Если бы сестры ночью взглянули на нее со спутника, то увидели бы огненный пояс, что размотался на восемь тысяч километров, до самого Тихого океана. На волшебном поясе огромными алмазными пряжками сгущаются созвездия огней — это вдоль дороги распалили свои костры города и села. Дорога властно притягивала к себе всю жизнь Сибири. От нее, как от чудовищного ствола, ветвями вьются в стороны другие, меньшие дороги, мерцают в темноте огненными пунктирами. Их так и зовут ветками.

Смотрела Ася в окно и понимала дорогу, ведь Ася была дочерью машиниста.

Неслись и неслись сверкающие составы скорых и экспрессов, мелькали белые холодильники-рефрижераторы, красные теплушки, открытые платформы, угрюмые цистерны. Катился поток людей, машин, станков, бревен, пшеницы, тракторов. Вдоль дороги бежали веселые спутники ее — гулкие столбы, тянулись провода, по их жилам била беспрерывная молния энергии, света. А под грохочущей дорогой в трубах лилась жирная нефть. А над земной — жила невидимая воздушная дорога. За облаками, ревя, пожирали пространство крылатые лайнеры, падучими звездами катились через все небо их зеленые и красные огни...

Все в движении. Жизнь — это движение, и у жизни есть дорога...

Ревут паровозы, шарахают в землю снопы искр, полыхают адовыми топками, пыхтят и дышат котлами, со свистом вываливают тяжелый пар, похожий на снеговые комья. Сила, мощь! Но нет. Людям уже мало этой силы. Хрипло гудят, паровозы, и в ревущих глотках клокочет прощальная, смертельная тоска. На дорогу выбежали бездымные, сине-красные чистюли — богатыри электровозы. Их молодые гудки приятны, как музыка. И сразу стало видно: одряхлел паровоз, напрасно угрожает адовыми топками, близок его конец. Как бы ни был могуч старик, но он старик.

Все в движении!

И эту дорогу Ася воспринимала, как символ жизни, которая понесла ее в своем потоке. Замирало сердце в кипучих водоворотах вокзалов, жадно допытывалась душа: «Кто мчится в поездах? Куда? С каких строек и на какие? Чье сердце сейчас поет, а чье плачет? Кто что думает? Какие истории проносятся вон в том курьерском поезде?»

Веселая Славка не ломала голову над всякими вопросами. О дороге она сказала ласково:

— Пыхтит, матушка, топает, работает!

А Лева Чемизов, стоя за Асиной спиной у окна, тихонько не то читал уже написанное, не то сочинял для нее тут же:

И поезда меня манили Не только наяву — во сне. Они ночами мне трубили, Мерцая призрачно в окне...

И Асе показалось, что это он подслушал ее мысли и чувства и рассказал о них в стихах.

И до сих пор полны значенья, Тревожат сердце с давних лет Наклейки камеры храненья, Картонный, с дырочкой, билет...

Она с радостью слушала эти томящие строки и молчала, волнуясь от того, что дыхание поэта шевелит ее волосы на затылке. Ей хотелось рассказать, как она чувствовала и понимала дорогу, но все это она не умела выразить словами.

А Лева думал: пусть эта девочка едет к своей мечте, не нужно ее тревожить. Он не мог понять, чем полон сейчас: любовью или влюбленностью? Время покажет, а предназначенное от человека не уйдет. И он тоже молчал. И дыхание его шевелило волосы Аси...

Мимо окон проплыла величавая Россия с дождями, листопадами, стогами и рябинами в ярко-красных ягодах.

Пронеслись сибирские степи с березовыми островами.

В Новосибирске проводник опять, неизвестно от кого, принес сестрам букет последних табачков. Эти цветы так пахли, и так радовали, и столько хорошего обещали впереди!

Издали показала свою тайгу Восточная Сибирь. Показала, поманила. Поезд остановился.

Чемизов вышел из вагона. Толстяк со стоном поднял голову, стиснул ладонями виски.

— Трещит? — спросила Славка с притворным сочувствием.

— Раскалывается. Пойду освежусь. Это что — Омск? — Сестры расхохотались.

— Уже Красноярск.

— Как быстро, — изумился толстяк. Руки его уже не тряслись, а плясали.

— Вы, дяденька, целую страну не заметили, — сказала Славка.

— Освежусь вот... и разгляжу все. — Толстяк уплелся.

И в Красноярске им снова принесли букет георгин. Сестры удивились тому, что он был не срезан, а надерган с корнями. С них едва стрясли землю.

И вот, как диво, подарила Дорога легендарный Байкал. На его берегах, краше всех деревьев, вспыхивали алые осинки.

За Байкалом уже кончался листопад, с пожелтевших лиственниц дождичком моросила бурая мягкая хвоя. Здесь встретило поезд ослепительное солнце, яркое небо, студеный сверкающий воздух, хрустящий иней по утрам. И горы, горы. На минутку вышли на Яблоновом хребте.

— А? Ну, как? Здорово?! — кричал торжествующий Лева. — Вот я куда вас завез! Жалеть не будете! А то чего весь век лежать на печи.

Сестрам было и страшно и весело. А Лева декламировал:

Когда здесь поезд встанет на минуту, Проводники поспешно рвут цветы, Чтоб в знак любви преподнести кому-то Хотя б частицу этой красоты.

Лева сломал веточку сосны и подал Асе. Она покраснела, улыбнулась ему. Он помедлил, сломал вторую веточку и подал Славке, но подал уже как-то по-другому.

— Да, такое мы еще не бачили, — сказала Славка.

Ася прижалась к ней. Страшновато! И все же хорошо! Теперь образ великой Дороги был овеян для нее ожиданием, надеждами, стихами и влюбленностью Левы, запахом букетов из обмороженных, мелких, сломанных цветов и встречей с таким чудом, как жизнь.

Слово автора

Всегда я любил облака. Пушистые, полные солнца. Я смотрел, как их бесшумные, мягкие громады уплывали куда-то, манили. Всех молодых зовут облака. И тоскливо запевало сердце, и рвалось за ними, и чудилось: вскрикну от счастья, от любви к чему-то, от тоски о чем-то. Я смотрел на их караваны и уносился за ними.

А вчера, едва рассвело, я снова встретил розовую флотилию пушистых облаков. И смотрел на них спокойно. И ничто в душе не откликнулось на их зовы. Я смотрел на этих скитальцев спокойно. И вдруг испугался: неужели это старость?! Дрогнуло сердце. Неужели это старость?!

О нет! Если вскипели слезы — это не старость. Просто уплыли облака моей юности. Но осталась земля зрелости. Просто я люблю теперь черную, милую землю. Прощайте навеки, пушистые, розовые караваны. Спасибо вам за прежние зовы. Я откликнулся на них и пришел, куда вы звали, нашел то, о чем тосковал, чего жаждал.