Встречи

Но это не успокаивало Поля У.

– Меня пугает, – говорил он, – какие все это принимает размеры…

Я отмалчивался, а про себя решил, что долго у них не задержусь. То, что его пугает, видите ли, вовсе не боши, хотя из его окон видно, как они едут с пулеметами по дороге, чтобы преследовать непокорных на плоскогорье Л., где, говорят, они скрываются. Нет.

Перебираясь из деревни в деревню, я спустился в город. Мне помогли друзья, а потом я отыскал Протопопова, того самого Протопопова, сына генерала, фотографа нашей газеты, с которым я был когда-то у Эмиля. Можете себе представить, он был вне себя, просто вне себя. Он надеялся только на Сталина. Говорил, что его отец был круглым идиотом и ни черта не понимал, а себя считал несчастным, потому что он не в России и не может сражаться с Красной Армией за свою родину. Как бы то ни было, я не знал, чем именно он занимается, но он служил в большом иллюстрированном еженедельнике и доставал мне работу с построчной оплатой, вроде подписей к фотографиям; их главный редактор, видимо, приличный человек. Мне не надо там появляться, я подписываюсь Одетта де Люсон. Никто не догадается, что под таким именем скрывается Жюлеп. На жизнь мне хватает.

Городок, где я живу, небольшой. Сначала я ни с кем не разговаривал. Теперь часто встречаюсь с кюре. Горячая голова – этот кюре. У него собираются для тайных переговоров люди с военной выправкой. Он организовал женскую мастерскую, где местные жительницы из мелкой буржуазии и даже работницы (тут есть маленькая лимонадная фабрика) заняты какой-то неведомой работой, но все понимают какой. Что, если б сказать об этом в 1940 году! А теперь такой стала вся страна. Я хожу слушать радио к мяснику. Вот вам еще один чудак. Он выдает мясо куче каких-то беженцев, не имеющих карточек. Всем известно, что доктор лечит людей из близлежащего маки. Недавно у них был раненый. В городке с виду все спокойно, но если присмотреться поближе… К мяснику нередко приходят люди, очень похожие на тех, кого под большим секретом принимает кюре. Все они говорят более или менее так же, как Эмиль. Кто они, я не знаю. Они обсуждают войну, которая еле двигается в Италии, у них есть сведения о том, что происходит в Виши, они вкалывают булавки в карту русского фронта.

В соседнем городке 20 сентября, в годовщину битвы при Вальми, вспыхнула забастовка. Боши схватили триста рабочих и увезли неизвестно куда. Кюре спрятал забастовщика, проскользнувшего у них между пальцами. Его собирались устроить на ферму. А он сказал, что хочет лучше уйти к франтирерам. Просто поразительно, они словно взбесились, эти люди. Начинаешь гордиться, что ты француз.

На нашем городке лежит лишь одна мрачная тень. Это тот тип, что живет на выходе из города в своем желтом доме. Говорят, когда в 1940 году сюда пришли немцы, он встретил их с распростертыми объятиями, водил в деревню за продовольствием, пил с ними вино… Короче говоря, его здесь не любят. Особенно с тех пор, как его семилетний племянник, играя с сыном мясника, сказал:

– А я, когда вырасту большой, буду, как дядя, полицаем… Буду зарабатывать, как он, сто пятьдесят франков в день и ничего не делать.

Об этом типе и раньше поговаривали. Вероятно, он не один такой. Однако относительно других люди не были уверены. А этому время от времени кто-то посылает по почте маленький гробик, и все исподтишка потешаются над ним.

Однажды мы с Протопоповым отправились в лагерь «Сочувствующих» недалеко от Гренобля, чтобы написать о нем репортаж. Становилось уже жарко. Ехали четыре часа на машине. Очень красивое место. Деревья с рыжей листвой… Впрочем, описание не имеет значения. Итак, пока начальники заставляли маршировать свои отряды, идти колонной, строиться, перестраиваться, смыкать ряды, размыкать ряды (все это мы видели сотни раз), у входа в лагерь остановились два грузовика, и из них в полном порядке вылезли какие-то вооруженные типы и сразу взяли нас на мушку. Их было человек двадцать, а нас полторы сотни. Но без оружия. У начальников был совсем дурацкий вид. Ребята из лагеря легко согласились отдать свою одежду, сапоги, все обмундирование. Нас с Протопоповым никто не тронул. То были молодые парни в рабочих куртках и брюках, с обмотками и грубых башмаках. Довольно разношерстные наряды, лишь берет придавал им слегка военизированный вид. Когда один из командиров сказал мне: «А вы что здесь делаете, мсье Жюлеп?» – я, разумеется, вздрогнул. Снова Эмиль! Ну что тут скажешь! Вот он уже стал франтирером. Он настоял на том, чтобы забрали у них велосипед. Надо было видеть, как он его рассматривал, какой у него был довольный вид: «А ну-ка погрузите и эту штуку». Ничто его не изменило, Эмиля. Они исчезли так же внезапно, как и появились.

Когда я вернулся домой, у меня так и чесался язык рассказать обо всем кюре. Удивительно, как быстро меняется моральная атмосфера… Еще недавно я считал бы Эмиля бандитом. Сегодня же, и это не после долгих размышлений, а совсем просто, все изменило свой смысл, приобрело иное значение. И не только для меня. Взять, к примеру, мясника. Или кюре. Да почти все здешние жители, работавшие всю жизнь тихо, уважая закон, кланяясь мэру. Совсем скромно. Те, что ходили к обедне, и те, что лопали мясо в страстную пятницу. Хозяин лимонадной фабрики, у которого двух сыновей отправили в Германию, потому что в то время все были еще неорганизованы, теперь делает все что может, чтобы не дать увезти туда своих рабочих. Жены доктора и нотариуса. Я рассказал мяснику историю свояка Эмиля, которого растоптали боши. А он меня спросил:

– Скажите-ка мне, маршал Тито… правду говорят, что он коммунист? – Это его коробит. Я не решаюсь ему сказать, что сам я, когда бежал из тюрьмы, не спрашивал, кто помог мне удрать.

Вскоре после 11 ноября они окружили наше местечко. Боши. Рано утром, перед самым рассветом. Рассказывают, что они побывали в мэрии, а еще до того люди видели, как они постучали в дверь желтого дома и в мэрию их отвел полицай. Мне повезло, они не зашли в дом, где я снимаю комнату у почтовой барышни. Впрочем, чем я рисковал? Бумаги у меня в порядке… Они увели двадцать молодых людей, один из них, девятнадцати лет, попытался сбежать, и они убили его позади церкви. Самое ужасное, как они забирали кюре, бедного старенького кюре. Рассказывали, что они выбросили его за дверь, били прикладами, он несколько раз падал и повторял: «Отче наш, да святится имя твое, да приидет царствие твое…» Говорят, что полицай был там, когда кюре кинули в фургон, и крикнул: «Прощай, грязный коммунист». Теперь так называют даже кюре… Весь городок кипит от гнева на того типа из желтого дома. Уж я-то не буду огорчен, если с ним стрясется несчастье. Говорят, вернее, мне сказал мясник, что все это из-за того, что недалеко от нас находился лагерь макизаров. Пришлось срочно перебросить его подальше. Предупредил их старик кюре. Доктор должен знать, куда они скрылись. А пока у нас здесь полным-полно шпиков. Ночью по улицам кружат мотоциклы. В отеле для путешественников и в ресторане «Буриийон» появилось много разных чужаков. Некоторых ловили на том, что они подслушивают у дверей. Раньше отовсюду гремело английское радио, теперь его слушают только втихаря. Кто-то послал донос на доктора и его жену. К ним явилось гестапо, но пока что их не забрали, надо думать, для того, чтобы проследить, с кем они встречаются. В городе время от времени что-нибудь взрывается: кафе, витрина конторы немецкого управления, бомба в «Синема-паласе»… За неделю три раза была повреждена железная дорога. Глупо, конечно, но мне всякий раз кажется, что все это дело рук Эмиля. Увижу ли я снова Эмиля? А что с его сестрой? Теперь я чуть-чуть постарел и упрекаю себя, что был дураком, мне надо было жениться на Ивонне, она такая стойкая маленькая француженка с красивыми глазами. Мы, может, были бы счастливы с ней… Я, может, вообще ошибался, не понимал смысла жизни. Теперь уже не вернешься назад… Каким же я был эгоистом…

В нашем крае начался террор. Боши патрулируют город. Все ждут налета на лимонадную фабрику. Мужа нашей служанки наметили к высылке в Германию, ее боши имеют наглость называть «пополнением». Он собирается наложить на ногу гипс и достать медицинскую справку… По-моему, он не прав. Уж лучше уйти в маки. Лучше быть солдатом, чем дезертиром.

Я снова увидел Эмиля. Но только во сне. В каком-то городе, но не в Гренобле и не в Париже. Большая пустая улица, зимняя, печальная. Немцев не видно, однако они тут, за голыми деревьями, в черных проемах дверей… Я несу маленький чемоданчик и тороплюсь… Я не знаю – то ли я, то ли поезд опаздывает на четыре часа. И вдруг раздаются выстрелы, и люди, только присутствовавшие тут, но ничего не делавшие, падают. Вот это и еще рассказанная мне темная история об арестанте, на которого спустили собак, подвесив его за запястья… Все это смешалось. И тут передо мной появился Эмиль. Он был на великолепном никелированном велосипеде. Таком, какие бывают в мюзик-холле, у акробатов. Я знаю, что это тот, который он взял в лагере «Сочувствующих». Он проехал мимо меня и сказал: «Здравствуйте, мсье Жюлеп…» Вдруг я почувствовал, что позади меня что-то происходит. Там стоял человек из желтого дома – полицай. Он целился в Эмиля. Я хотел закричать. Голос застрял у меня в горле. Но первым выстрелил Эмиль, и полицай упал на мостовую, а кровь его текла, текла…

Я вскочил со сна, испугавшись самого себя. Неужели я в самом деле желал смерти человеку? Говорят, это он донес на кюре, направил немцев в лагерь франтиреров… Быть может, я ошибался в оценке всей окружающей меня жизни. Я представил себе Розетту, ее нежное лицо с веснушками на каторге в Силезии. Какими стали ее руки, ее волосы? Скоро зима. Ей, должно быть, холодно, ужасно холодно. А тяжкая усталость день за днем… Об этом невыносимо думать. С каждым днем невыносимее.

Я был в городе. В автобусе стоял человек из желтого дома. Хорошо одетый. Все на нем нагло сверкало новизной… Ботинки, пальто, перчатки из светлой кожи. Автобус был переполнен. Если бы ему воткнули в сердце нож, этому полицаю, он остался бы стоять, зажатый соседями. Страшно подумать, что есть французы, которые предают других французов бошам. В Гренобле, в Клермон-Ферране боши начали убивать тех, кого называют своими заложниками. В их газетах печатают большие объявления: «Полицейские, берите на заметку подозрительных людей».

Теперь я больше не встречаю Эмиля. Но повсюду встречаю полицая. Не знаю почему, но раньше его у нас так часто не видели. Он ехал в одном поезде со мной из Лиона. Я встретил его у часовщика, когда носил в починку свой будильник. В другой раз за городом… возле той маленькой деревни, где стоит большая фабрика с синими окнами… Я вышел прогуляться. И мы столкнулись нос к носу. А вокруг нас пустая равнина. Безлюдные поля. У меня не было оружия, вот в чем дело, у меня не было оружия.

Мясник ходил в караул на железную дорогу за пятнадцать километров от городка. Он рассказал мне, что теперь, когда боши делают обход, им помогают французы.

Если бы я знал, где сейчас Эмиль, я пошел бы спросить у него совета. Все происходит так, будто Эмиль появлялся в моей жизни, чтобы дать ей нужное направление. А может, они его убили? За это время я немало поездил. Был в Тулузе, в Марселе. Втайне я надеялся вновь встретить Эмиля. Не появится ли он вдруг на перроне вокзала или на безлюдной улочке? Нет. Никого.

Маршал Тито продолжает беспокоить мясника. В конце концов он меня бесит, этот мясник. Какое ему дело, кто такой Тито, ведь он воюет с Гитлером! Я подумал об этом и даже вздрогнул, мне показалось, что я снова слышу голос Эмиля: «Он в Испании, воюет с Гитлером…» Тогда я был вроде этого мясника, даже хуже. Я не понимал, что Эмиль хочет сказать своим «воюет с Гитлером», меня удивило произношение Эмиля, а не смысл его слов.

А Ивонна с голубыми глазами… Она в лагере… не так уж плохо, в общем, не так уж плохо… Сейчас у нас декабрь. Скоро будет рождество. Как там дети Розетты, у дедушки с бабушкой, будет ли у них елка? Сколько им лет? Старшему мальчику, должно быть, десять… а младшей, постойте, младшая родилась, когда…

Эту страшную зиму невозможно переносить… Я больше не слушаю радио, это тянется слишком долго и почти не приносит изменений… Весь прошлый год, даже еще три месяца назад, я все ждал пресловутой высадки. Рано или поздно эта высадка произойдет. Но теперь мне кажется, что это не самое важное. Разве свояк Эмиля, или Ивонна, или Розетта дожидались высадки? Надо самим вмешиваться в эти дела. Нельзя давать всему этому продолжаться и ни во что не вмешиваться. Надо оружие, если бы у нас было оружие! В тот день на дороге, когда я увидел человека из желтого дома… Да! Оружие…