Встречи

–  Боюсь, что да, - ответила она задорно.
– Если бы я не высвободила голову из-под вашей руки, моя бедная голова, очевидно, мне сейчас была бы уже не нужна.

–  Вполне возможно.
– Он усмехнулся.
– Но тогда, я думаю, мы были бы теперь в равном положении.

Он сказал это так просто и шутливо… Марьям невольно взглянула на него с удивлением и благодарностью.

А между тем шофер уже вылез из канавы по другую сторону дороги, где он, так же как и они, благополучно отлежался, и похаживал около машины, осматривая ее.

–  Поехали, товарищ начальник, - сказал он.

– Садитесь. А девушку надо сперва поздравить с первым боевым крещением.

–  Это уже второе мое крещение, - ответила Марьям.
– Первое было, пожалуй, еще покрепче этого.

–  Землю с подбородка, Воробьев, сотри, - сказал батальонный комиссар.

Выбрав на рукаве место почище, Воробьев тщательно вытер лицо и взялся за баранку. Марьям села на свое место и вдруг заметила, что весь задний борт кузова пробит пулями. Воробьев тоже заметил это.

–  Крупнокалиберными бил, бродяга…

–  Ну, что же ты стоишь, Воробьев! Ехать надо!
– строго сказал батальонный комиссар, залезая вслед за Марьям в машину.

–  Да, кажись, приехали, товарищ начальник, - сказал Воробьев и, покрутив рычаг, вылез, чтобы осмотреть, нет ли еще где-нибудь повреждений.

Он открыл капот, заглянул в мотор и чертыхнулся.

–  Так и есть. Испорчен карбюратор…

–  И нельзя исправить?
– досадливо спросил батальонный комиссар.

–  Никак, товарищ начальник. Сурьезный требуется ремонт.

Батальонный комиссар растерянно поглядел на шофера.

–  Что же теперь делать, Воробьев? Ведь до ближайшего автобата километров двадцать.

–  Будем ждать, авось кто и подберет, - философски сказал Воробьев.
– Вы себе идите помаленьку, а я вас нагоню у кого-нибудь на прицепе.

Батальонный комиссар с надеждой посмотрел на дорогу: авось да покажется какая-нибудь машина. Но дорога в этот час была совсем пустынной. Действовал приказ Ватутина - ездить при дневном свете как можно меньше.

–  Делать нечего, - сказал комиссар, вздыхая.
– Пойду. Постараюсь добраться до ближайшего штаба. А ты Воробьев, смотри машину не бросай!
– добавил он строго.
– Жди помощи.
– Он задумчиво поглядел на Марьям, видимо соображая, как с ней быть.
– Вы тоже лучше оставайтесь здесь и подождите буксира. Иначе идти придется километров двадцать, а то и больше. Обувка у вас слабенькая… Собьете ноги.

–  Нет, я пойду вместе с вами, - твердо сказала Марьям.
– Не бойтесь, я дойду. Я и больше ходила.

–  Ну идемте… если хотите, - пожал он плечами и, засунув руку под сиденье машины, вытащил оттуда вещевой мешок, в котором по очертаниям угадывались консервные банки и буханка хлеба.
– Вот собаки, даже мешок в двух местах прошили.
– Он поднял мешок над головой, и Марьям увидела в зеленой плотной ткани два маленьких пулевых отверстия.

При виде этого мешка Марьям вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего дня, и ей ужасно захотелось есть.

–  Говорят, - сказала она с улыбкой, - что перед походом надо заправляться. Уж не знаю, правда это или нет…

–  Вот за это уважаю, - усмехнулся батальонный комиссар.
– Терпеть не могу всякие церемонии.

– Он положил мешок на переднее сиденье, развязал туго затянутые лямки, выкинул на дорогу пробитую пулей банку и достал большой кусок сыра, хозяйственно завернутого в тряпочку, а потом и полбуханки белого хлеба. Все это он протянул Марьям.
– Распоряжайтесь. И нам тоже заправиться не помешает.

–  А нож есть?

–  Всегда со мной, - ответил хозяйственный Воробьев и, вынув из-за голенища, протянул ей большой складной нож с зазубренным, много послужившим лезвием.

Марьям нарезала сыр и хлеб толстыми ломтями и, вынув себе горбушку, с наслаждением запустила в нее зубы. Батальонный комиссар и Воробьев не отставали от нее.

Хлеб был черствый, сыр очень соленый, но Марьям ела с каким-то особенным удовольствием. «Как странно, - думала она, - это потому, наверное, хлеб такой вкусный, что мы остались живы и вот сидим себе, едим. Значит, душистая горечь подгорелой корочки, щиплющая язык соль - это вкус жизни… А раньше мне почему-то казалось, что человек, переживший такую большую опасность, ни за что не захочет есть. Нет, выдумки не стоят правды. Все надо испытать, только тогда узнаешь наверное…»

Издалека донесся нарастающий шум автомобильного мотора.

–  А вот и машина, - оживился Воробьев, взглянув на дорогу.

Батальонный комиссар энергично тряхнул головой, расправил плечи и вышел на середину дороги.

Когда машина приблизилась, он поднял обе руки кверху и закричал, как мог, громко: «Стой! Стой!..» Но огромный грузовик несся на большой скорости, и водитель, очевидно, не имел ни малейшего желания притормозить посреди дороги свою машину. Вот он уже в ста метрах. Вот - в пятидесяти… Сквозь переднее стекло кабины виден шофер. Рядом с ним сидит какой-то командир, воротник у него поднят, шапка нахлобучена до бровей. Он смотрит прямо перед собой, сквозь человека, стоящего на дороге. Видит и не видит.

Обдав их грязью и синим душным перегаром, машина промчалась мимо и стала быстро удаляться. В кузове прыгали какие-то плоские ящики, на ящиках, покуривая, лежали три бойца.

Батальонный комиссар с ненавистью посмотрел вслед машине:

–  Вот дьяволы!.. А ведь когда-нибудь сами так же будут сидеть на дороге… Ну, пойдемте!.. Простите, а как вас зовут, девушка? Все забываю спросить!

–  Марьям.

–  Какое странное имя! Восточное какое-то.

–  Казахское.

–  Но ведь вы не казашка?

–  Нет.
– И Марьям опять рассказала про женщину, которая спасла ее отца, а сама из-за этого погибла.

На этот раз рассказывать ей было приятно. Уж очень внимательно и заинтересованно слушал ее спутник.

Когда она кончила, он искоса поглядел на нее и задумчиво протянул:

–  Вот оно как! Ну, пойдемте, Марьям.

Он произнес ее имя как-то особенно тепло и уважительно, как будто отблеск того, давнего подвига бросал и на нее свой таинственный, еле различимый свет…

Они двинулись в путь. Отойдя несколько шагов от машины, батальонный комиссар обернулся: