Встречи
Шрифт:
Марьям не спалось. Она примостилась на другом конце той же лавочки, глядела на бушующий в печке огонь и думала о том, как ей быть дальше. Как исполнить то заветное, давно замысленное - найти Федю и остаться с ним? А мать? Что будет с ней? Как трудно все решать самой. А надо!.. Огонь в печи стал замирать. Запас дров кончался. Дневальный лениво поднялся с места и вышел во двор. За окном стояла глухая, холодная ночь без единой звезды. В избе было почти совсем темно.
Марьям вдруг стало нестерпимо грустно и даже, пожалуй, страшно. Нет, все-таки лучше вернуться.
Вдруг
– Кто там?
– тихо спросил дневальный.
– Хозяин, - ответили из-за двери.
– Отворите.
– Какой там хозяин?
– Обыкновенно какой, здешний, - сказал тот же голос.
– Открывайте. Смерз совсем.
– Проходи, у нас и так битком набито, - ответил дневальный и подмигнул Марьям. Он, видимо, решил, что кто-то пустился на хитрость, чтобы забраться в теплую избу.
Человек за дверями потоптался немного, и через секунду стук раздался с новой силой.
– Да говорят тебе, хозяин я…
Марьям испугалась, что он разбудит всех, и тихонько сказала:
– Отворите.
Дневальный покачал головой и отодвинул засов.
На самом пороге, закрывая собой чуть не весь пролет двери, стоял большой, широкоплечий человек. От него несло холодом.
– Ишь ты! Не пускает!
– зло сказал он.
– Это моя изба. Я домой пришел…
Он решительно переступил через порог, закрыл за собой дверь, огляделся и спросил осторожно:
– А вы кто такие будете? На постоянно здесь или как?
В темноте Марьям не видела его, но по тому, как человек быстро и привычно стукнул засовом, как нащупал возле двери гвоздь и повесил на него одежу, поняла, что он долго прожил в этом доме. И ей захотелось как-то успокоить его.
– Что вы! Мы здесь только переночуем, - ответила она, - а утром - дальше!.. Кто куда…
Он помолчал немного, потом снова спросил:
– Из моих здесь никого не видели?
– Нет, изба была пустая…
– А там кто - на лежанке?
– Да тоже наши бойцы, - сказал дневальный.
– Кому же еще?
Человек, назвавший себя хозяином, кивнул головой и присел около печи, потирая озябшие руки. Несколько минут он молча глядел на огонь, потом поднялся, пошарил за печью и вытащил оттуда кочергу. Он пошуровал в топке, подбросил дров и снова уселся рядом с Марьям. Она искоса поглядывала на него. Кто он? Откуда пришел? Одет в солдатское. Но теперь столько людей ходят в солдатском. Наверное, демобилизованный, наверное, ранен был сильно, вот его и отпустили, как Коломийцева.
Должно быть, о том же думал и дневальный.
– Колхозник?
– спросил он, свертывая козью ножку.
– Колхозник.
– А звать как?
– Дикий Петр Петрович…
– Раненый, что ли?
Тот слегка пожал плечами.
– И это бывало…
Ему не сиделось на месте. Свеча уже погасла, и только пламя печи слабо освещало комнату. Он прошелся взад и вперед, поднял опрокинутую табуретку, поставил ее возле окна, там, вероятно, было ее постоянное место, взял в руки графин и ногтем очистил залепивший его воск, подошел
к комоду и один за другим выдвинул ящики. При этом котелки, стоявшие на комоде, загромыхали.– А это вы, товарищи, неладно сделали. Зачем комод портить. Он лаком крыт, поцарапается.
Марьям поспешно составила котелки на пол.
Дойдя до того угла, где спали бойцы, он остановился. Постоял, к чему-то приглядываясь, и потрогал край домотканого покрывала, которым было прикрыто сено.
– Так… Стало быть, Марийка воротилась, - тихо сказал он.
– Кто?
– переспросила Марьям.
– Это рядно я дочке дал, когда замуж выходила. Она верст за сорок отсюда жила…
Он махнул рукой и опять подсел к печке.
Втроем, по очереди, они подбрасывали в печь дрова, когда пламя в ней опадало и топка наполнялась золотым жаром. Хозяин негромко говорил о своей семье, о деревне, от которой теперь после бомбежек осталось только несколько одиноких домов, о соседях. Расспрашивал дневального, из каких он мест и давно ли на фронте. Марьям он не задавал никаких вопросов, должно быть, из деликатности.
На рассвете в дверь постучали. В избу вошел молодой боец.
– Дикий, ты чего здесь застрял?
– громко сказал он с порога.
– Рота скоро уходит. Давай быстрей!
«Вот оно, значит, как», - подумала Марьям.
Солдат молча поднялся, накинул на себя шинель и в последний раз прошелся по своему дому, хозяйской рукой прикасаясь к вещам. Эти вещи были полны для него особого смысла и значения. Он старался найти в них ответ на все возникавшие в его сердце вопросы, пытаясь угадать по ним, как жили здесь без него его близкие, куда угнал их жестокий ветер войны.
Он не вздыхал и не жаловался, хотя потерял все. У него не было больше семьи, и сам он в своем доме был прохожим.
Бойцы по-прежнему крепко спали. Хозяин постоял немного у двери. Потом словно какая-то неожиданная мысль пришла в голову. Он поставил винтовку в угол, взял лопату и вышел из избы. Через минуту он вернулся, неся большой котел картошки. Поставил его в печь, оглянулся, снял со стены выцветшую фотографию, обтер с нее пыль и бережно положил в карман. Потом надел ушанку и накинул на плечи вещевой мешок.
– Если кто из моих придет, а вы еще тут будете, - строго сказал он, поглядев на Марьям, а потом на дневального, - передайте, что я тут был, живой, здоровый… А за картошкой присмотрите, чтобы не сгорела. Ребятам скажете - от хозяина…
Он вышел из избы, и вскоре Марьям увидела в окно, как мимо прошел отряд. В строю среди других бойцов она узнала хозяина. И вдруг решение, которое так долго и так мучительно в ней созревало, сложилось окончательно. Она глубоко и облегченно вздохнула и провела руками по волосам.
Через полчаса бойцы поднялись. Она вместе с ними поела хозяйского угощения - рассыпчатой крупной картошки, простилась, и затем шофер, как обещал, «на рысях» повез ее в штаб армии.
Он поглядывал на нее и удивлялся. Ночь не спала, а лицо свежее, глаза блестят, и на губах улыбка, которой вчера он ни разу не видел.