Вторая попытка
Шрифт:
Я знаю, все это звучит бессердечно, жестоко и черство. Но ведь правда, здравый смысл подсказывает, что ни один из учеников Пайнвилльской школы не стал бы рисковать своими деньгами, внесенными в качестве задатка в магазин спиртных напитков, и делать из взятого там напрокат бочонка бомбу.
Не могу поверить, что я шучу в такое время. Да и по поводу расстрела в Колумбийской школе тоже. Что же со мной такое? Почему я испытываю необходимость иронизировать сейчас, когда ничего смешного нет и в помине? Почему я издеваюсь над теми, кто пытается пережить трагедию с помощью сентиментальности, возведенной до уровня сенсации, когда мои собственные методы
Или я просто окончательно рехнулась?
Двадцать первое сентября
Вот еще некоторые факты, подтверждающие, что я душевнобольная:
1. Всем ученикам предложили одеваться в синее, белое и красное, чтобы продемонстрировать всеобщую солидарность. В первый день я так и сделала, однако в четверг перестала следовать правилу, потому что сочетание джинсовки с цветами американского флага делало нас всех похожих на артистов бродвейского мюзикла.
2. Когда очередное спортивное мероприятие было заменено поминовением со свечами, я подумала, что там будет интереснее. Так и оказалось.
3. Я не отрываясь смотрю Си-эн-эн, но не потому что хочу увидеть еще больше чужого несчастья. Просто я втюрилась в одного из телеведущих. Прошлой ночью он мне приснился в костюме супермена.
4. Меня бесит то, что мне придется менять планы по поводу колледжа. Если бы все это случилось на две недели позже, то я бы уже отправила свою заявку, и пути назад не было бы. Мое сердце осталось в Колумбийском университете, но теперь, очевидно, про Нью-Йорк мне придется забыть, а я не имею понятия, куда еще я хочу поступать, если вообще хочу, поскольку иногда мне кажется, что будущего просто не будет. Все это так мелко и эгоистично, что вызывает только отвращение.
5. Лишь одна вещь дает мне некое подобие надежды, и это не увещевания президента, и не звездно-полосатый ура-патриотизм, и не религиозный фанатизм, то есть не то, что, похоже, помогает всем остальным. Это что-то, чего, возможно, на самом деле и не происходит вовсе. Но в течение последних двух недель я клянусь, что видела, как Маркус смотрит на меня. И этот взгляд говорил мне: «Не будет ли у тебя запасной ручки?» Этот взгляд говорил: «Давай поговорим?» Так он не смотрел на меня с 31 декабря 2000 года. Вот так я умудрилась превратить национальную трагедию в двигатель своих эротических мечтаний. Я просто больна.
Хэвиленд хочет, чтобы я написала статью для «Крика чайки» о том, как события 11 сентября повлияли на американское общество. Она считает, что это станет неким катарсисом для меня и других учеников. Я знаю, что мне следует хотя бы попробовать разобраться со своими чувствами с помощью пера, но я не уверена, что смогу писать. Сомневаюсь, что мне удастся выдавить из своего болезненного эго социально приемлемую реакцию. И сказала ей, что пока я не буду уверена в том, что смогу выдать что-либо нормальное, мне лучше вообще ничего не писать. Ведь это не статья на тему моих мелких обид на Пайнвилль. Это, похоже, Третья мировая война.
А она сказала: «Именно поэтому тебе и нужно писать, Джессика. Пойми меня правильно. Твои прошлогодние статьи были чрезвычайно выразительными, но все они, как бы это сказать, были сфокусированы
на школе. Неужели ты не хочешь расширить свой кругозор и перейти к рассмотрению мировых проблем? Неужели ты не понимаешь, сколько пользы получат твои одноклассники от возможности получать информацию о событиях глобального значения, обработанных сознанием их товарища?»Меня страшно бесит, когда обо мне говорят в связи с моими «товарищами».
— Неужели ты не видишь, что это будет вызов, приняв который, ты не дашь скуке и самодовольству испортить твой выпускной класс?
Хэвиленд, как и Мак, хочет, чтобы я вырвалась из своего стеклянного шара со снегопадом. Я и сама думаю, что это неплохая идея. Но я опасаюсь, как бы я вместо прорыва на свободу не ударилась сильно лбом о стекло.
Двадцать девятое сентября
Я жила без особой надежды на лучшее даже в то время, пока Америка находилась на самом безопасном и богатом этапе своей истории. Так что можете себе представить, что я чувствую сейчас, после 11-го сентября.
На меня это воздействует на физиологическом уровне. Я бодрствую двадцать три с половиной часа в сутки, но не в полной мере. Я хожу как лунатик и совершенно ничем не могу заниматься.
Получила тройку за контрольную по физике. Никогда еще в жизни не получала троек.
А бег? Сейчас я бегаю с такой скоростью, что это скорее похоже на ходьбу. За весь сезон я ни разу не показала приличных результатов.
Моего отца это очень расстраивает, да и мать забеспокоилась, когда поняла, что я ничего не ем. Раньше я никогда не отказывалась от еды.
— Эти трагические события повлияли на всех, — сказала она, глядя в мою практически нетронутую миску с хлопьями. — Тебе стоит проконсультироваться с психотерапевтом, в этом нет ничего стыдного.
Да уж! Наш школьный психолог сама находилась в не лучшем состоянии! Все мы видели Брэнди на стоянке за школой, она нервно курила одну сигарету за другой, пытаясь справиться со стрессом от огромного количества учеников, штурмовавших ее кабинет в надежде на то, что ее бесконечная мудрость им поможет.
— Не думаю, мам.
Мама испугалась, ее брови нахмурились. В последний раз я видела ее настолько озабоченной в прошлом году, когда сообщила ей, что у меня пропали менструации.
Мы обе несколько минут сидели за столом молча. Все это время мама смотрела на меня, а я разглядывала удивительную зеленую нитку от ковра. Говорю вам, мозг совершенно не работает.
В конце концов, мать сказала: «Тогда сходи к Глэдди».
Она решила, что если я пойлу в «Серебряные луга» и поговорю с Глэдди и другими ветеранами Второй мировой о Гитлере, Хиросиме и холокосте, то я смогу — угадайте что? — более мудро смотреть на вещи.Если честно, то сил спорить у меня не было, и я согласилась. Ненавижу признавать правоту своей матери, но на сей раз она была права.
В «Серебряных лугах» меня приняли как настоящую знаменитость.
— Посмотрите, кто к нам пришел! — воскликнула секретарь на рецепшене — круглолицая дама лет сорока по имени Линда. — Это же Джей Ди!
— Э-э-э, здравствуйте, — сказала я, — а откуда вы меня знаете?
— О! Глэдди всем рассказала о своей умненькой внучке, которая как магнитом притягивает парней!
Я вяло рассмеялась. Как магнитом. Ха-ха-ха.
— Ступай наверх и иди на шум, — сказала Линда. — Найдешь ее в комнате отдыха.