Второй шанс
Шрифт:
Но он так и не поставил забор. Зная то, что знала сейчас, Джо могла предположить, что он просто был слишком увлечен Татьяной.
С другой стороны ограды кто-то был. Отсюда Джо могла видеть его выше пояса. Похоже, он сгребал подстриженную траву: молодой человек, возможно, около двадцати лет. На голове у него были очки, державшие каштановые вьющиеся волосы, и он был небрит.
«Прекрати, развратная женщина», – подумала она и улыбнулась сама себе. Но продолжила наблюдать, держа крышку от коробки печенья на случай, если придется резко отвернуться и сделать вид, что она чем-то занята. Ведь испытывать притяжение, пусть неуместное и одностороннее, все же лучше, чем думать о доме, которого у нее никогда не было, и мужьях, которых она потеряла.
«Сосредоточься на позитиве,
– Ого, кто это?
Сзади подошла Сара, достаточно близко, чтобы слегка задеть Джо, и уставилась в окно. У Джо покраснели щеки.
– Не надо, он нас увидит.
– Но кто это?
– Должно быть, один из жильцов новых домов.
Сара вздохнула.
– Помнишь, на что это похоже – спать с двадцатилетним парнем? Боб мог заниматься этим всю ночь.
Заметив задумчивое выражение лица Сары, Джо, несмотря на смущение, рассмеялась.
– Стивен раньше…
Она замолчала, вернулась к банке и наполнила тарелку остатками домашнего песочного печенья. Присыпанное сахаром, нарезанное кубиками, с крошащимися краями. Это было реальностью, это было настоящим. Слишком много калорий и играющие неподалеку дети. Это хорошая жизнь. Этого должно быть достаточно.
– В любом случае, – сказала она, – мне кажется, что Хонор ст'oит ненадолго переехать к нам.
Глава седьмая. Лидия
Мне не нужно писать о том, как я впервые встретила Аврил. Я никогда этого не забуду. Но мне приятно вспомнить. Тяжело поверить, но это случилось чуть больше пяти лет назад.
Мама вышла за Ричарда в августе, и я была единственной подружкой невесты. Мне, вероятно, следовало поднять больше шума, но я не могла поверить, что это происходит на самом деле. Мама превратила все это в возможность еще больше сблизиться: мы примеряли платья, выбирали музыку и цветы. Мы часто ходили на кофе и много времени говорили о папе – не с тоской, просто в хорошем смысле, вспоминали его. Мы говорили о вещах, которые делали вместе, как семья, только мы втроем. Смотрели мои детские фотографии и фотографии с отпуска на пляже в Лоустофте. Мама рассказывала, как папа каждый вечер читал мне сказки и что он назвал моего любимого плюшевого медведя Галилео. Думаю, она хотела заверить меня, что не забудет о нем, даже если еще раз выйдет замуж.
Оглядываясь назад, я понимаю, что она пыталась убедить меня, что я все еще важна для нее. Она разрешила мне выбрать почти всю музыку для церемонии и ее платье. В ретроспективе, глядя на фотографии, я понимаю, что это было ошибкой, поскольку в одиннадцать лет мне очень нравились большие, пышные юбки, как у принцессы, с кучей блесток. Я никогда до этого не была на свадьбе, и все происходящее казалось мне захватывающим. Я пригласила на церемонию всех своих друзей, мы пили колу литрами и не спали до очень позднего времени. Потом я поехала с ними в медовый месяц в Таиланд. С одной стороны, там было прекрасно, но с другой стороны – просто ужасно, потому что Ричард был совсем не рад, что я с ними. Он пытался это скрывать и накупил мне кучу всего, чтобы компенсировать это, но у меня сложилось впечатление, что все это было маминой идеей, а он лучше был бы вдвоем с ней. Каждое утро я вставала спозаранку и считала, сколько бассейнов смогу проплыть, пока они не выйдут из своей комнаты. Я пыталась не думать о том, чем они там занимаются, но все равно знала.
Однажды вечером, когда мы сидели в одном из модных ресторанов под открытым небом у моря, там, где повсюду свечи и цветные гирлянды, а очень красивые люди подают тебе ужин, я попыталась завести
разговор об одном из воспоминаний, которые мы обсуждали раньше:– Помнишь, как папа всегда хотел построить самую высокую башню из песка? И все его разные уловки, чтобы она не рушилась?
Я ожидала, что мама, как обычно, рассмеется и противопоставит сказанному мною историю о том, как папа однажды использовал для этого пляжный зонтик, но тот открылся и улетел, однако этого не случилось. Она взглянула на Ричарда, сжавшего губы и потянувшегося за вином.
– Разве закат не прекрасен? – сказала она вместо этого. – По-твоему, почему краски здесь намного насыщеннее, чем в Англии? Это ведь то же солнце, правда?
Это одна из бессодержательных фраз, которые мама произносит, когда хочет сделать так, чтобы всем было комфортно. И я четко и ясно услышала посыл. Конечно, в медовый месяц мужчина не хотел бы говорить о первом муже своей жены. Конечно нет. Но по-настоящему это сказало мне, что теперь все изменилось, а все, что было до этого, закончилось. В течение недели, вернувшись из Таиланда, мы переехали из нашего дома в центре Брикхэма, недалеко от моей начальной школы, в новый дом, а потом мама забеременела Оскаром, и все изменилось.
Помимо того, что я переходила в среднюю школу, я еще и была новенькой в городе. Моя новая летняя форма была велика и кололась, и я была напугана. Лето закончилось, и мне нужно было перестать притворяться, что я особенная, и начать думать о том, как справиться с тем, что я другая.
Я уже знала, что я не такая, как все. Я давно об этом знала – сколько себя помню. Может, даже до того, как умер папа. Но я никогда полностью не понимала этого, никогда не задумывалась, до той осени, когда все было новым.
Иногда я представляла, что у меня есть супер-способность, которой пока никто, кроме меня, не замечает. Например, что я могла видеть слишком много, что мои глаза видели дальше видимой части спектра, за пределами ультрафиолетового и инфракрасного. Я говорила себе, что нужно носить солнцезащитные очки, чтобы не выделяться среди нормальных людей.
Но дело было не в этом. Солнцезащитные очки были просто прикрытием. У меня не было супер-способностей, и сейчас нет. Мне нужно прятаться гораздо больше, чем просто надеть темные очки. В одиннадцать лет, готовясь перейти в среднюю школу, я только начинала это понимать.
В первый день в школу меня повела мама. На ней было голубое платье, почти такого же цвета, как моя новая колючая форма, и, хотя оно было абсолютно немодным, я была благодарна ей. Полагаю, это было знаком солидарности. После нескольких недель, в которые я все больше ощущала, что воспринимаюсь в доме Ричарда как помеха, я чувствовала, что мне нужна любая помощь.
– Я так горжусь тобой, – сказала мама.
Она всегда так говорит. Она гордится каждой мелочью, которую я делаю, что очень мило, и я знаю, что она говорит это для повышения моей самооценки, но когда ты достигаешь определенного возраста, то начинаешь понимать, что завязать шнурки, или пойти в среднюю школу, или даже закончить год на отлично – не такое уж большое достижение. Мы уже подходили к воротам школы, и я пыталась увидеть кого-нибудь знакомого, кого угодно, может, кого-то из моей младшей школы, кто каким-то чудесным образом тоже переехал сюда. Мне хотелось, чтобы кто-то меня прикрыл. Если я сама пойду на игровую площадку, то буду слишком открытой, слишком видимой.
Но все идущие в школу дети были мне незнакомы. Я даже не видела ни одного новенького, как я, с родителями. Все они выглядели безнадежно взрослыми, высокими и уверенными, точно знающими, куда идут.
– У меня есть кое-что для тебя, – сказала мама.
Она остановилась, так что мне тоже пришлось остановиться, чтобы увидеть, о чем она говорит. Она достала что-то из кармана платья. Это были мужские наручные часы: золотые, с коричневым кожаным ремешком.
Я знала, что это за часы. Мама хранила их в шкатулке с драгоценностями, в самом дальнем отделении. Иногда я их доставала и смотрела на них. Сзади была гравировка: От Д. для С., с любовью навсегда. Эти часы мама купила отцу на свадьбу. Она почти год откладывала свой заработок в кафе на такой подарок.