вы е бон

36. мне нравится с ней...

мне нравится с ней: – взахлёб какой-то нелепый спор – переходить альпы и переплывать босфор – обедать, ужинать, завтракать = просто есть – шёпотом едким болтать про чужих невест – кататься по городу, чайников матеря – осознавать, что уже одиннадцатое октября – кофе варить с поцелуями пополам – на антресоли сваливать какой-то ненужный хлам – обсуждать военные действия плана бэ – делать горячие бутерброды и канапе – в кинотеатрах смущать и охрану, и темноту – слизывать кровь, размазанную по рту – хлопать дверью (от ревности) и в ладоши (от сча) – делать зарубки ножом на обоих плечах – играть в дурака, но проигрывать каждый раз – пить: чаще – бароло и кьянти, реже – шираз – шипеть друг на друга, как змеи, тайком от всех – малину искать в разбухшем за ночь овсе – читать порносказки, которые я пишу – считать, что лучше тормоза, чем парашют, никто пока (даже ангелы) не сочинил – машинку стиральную то ломать, то чинить – заставлять её надевать: очки и кольцо – смотреть в окошко = видеть то снег, то сон – читать: афиша, афиша-еда и афиша-мир – в самолётах рот ей крепче сжимать: «не шуми...» – знакомиться с теми, кто «был до неё с тобой» – носить погоны *бабник* и *пиздобол*... – любить её так, что сердце крошится в хлам – да! кофе? варить! с поцелуями. пополам.

37. рубашку надеваю мягче, брюки – уже...

рубашку надеваю мягче, брюки – уже и шёлком оборачиваю шею... я так неудержимо хорошею, что невозможно не заметить. ну же! куда ты смотришь?

38. сезон устриц в разгаре – тоже слегка грассирую...

сезон устриц в разгаре – тоже слегка грассирую, на краю рассвета нежно ее насилую. а потом – метро, в наушниках тори, и... прошу вас, не заходите на мою территорию. даже если раньше мы вместе гуляли по багровой границе ада, не заходите! теперь я рву горла за другие инициалы. не заходите. договорились? спасибо заранее. да! извините, пожалуйста, если вы уже ранены.

39. час ревности равен: пяти окуркам...

час ревности равен: пяти окуркам; трём недописанным эсэмэсам; двум кулакам в карманах куртки; одному билету москва-одесса; восемнадцати обещаниям встречи; двадцати четырём посылам к чёрту; девяти загадываниям на нечет – шести обломам с пометкой «чётно»; сорока ударам по спинке стула указательным и безымянным правой; тридцати восьми и пяти (простуда?); одному мучительному сопрано; половине оргазма в сортире; паре воспалённых зрачков; тридцати монетам... от минутной стрелки не отлипаю, а она мурлыкает «как ты? где ты?»

40. пытаюсь врать – выходит коряво...

пытаюсь врать – выходит коряво. когда-то всё тайное становится ядом. пытаюсь молчать – выходит натужно. что тебе приготовить на ужин? пытаюсь смеяться – выходит нервно. вот бы смыться с этого континента! пытаюсь работать – выходит быстро. ещё дюжиной писем брызну. пытаюсь писать – выходит больно. как кровью из ранки, теку тобою. пытаюсь спать – ничего не выходит. я думаю, дело в луне и погоде.

41. я видела её три раза. и не знаю о ней ничего, в общем...

я видела её три раза. и не знаю о ней ничего, в общем. только то, что: она «счастливая. не долго, как всегда. но очень.» – это самое важное, что мне стоит помнить! и то, что ей больше подходит Австралия, а не Япония; и то, что её дочь похожа не только на Биркин, но и на эльфа; и то, что многим голосам в телефонной трубке она предпочла бы эхо; и то, что она гораздо мягче, чем кажется, только под кожицу её заглянуть не каждый отваживается; и то, что она может пить пиво без алкоголя; и то, что она неизлечимо болеет любовью. к кому – не знаю. её имени я не помню просто – это не поза моя, не выебон, не юродство! так получилось. удивительно, что, втыкая в ступни в прибрежную Стикса глину, я про неё вспомню и попрошу её подольше быть счастливой.

42. ты спишь, наверное. да?..

ты спишь, наверное. да? а у меня тут – шампанское, как еда. и за окном месяц. и провода сплетаются в косичку трехвостую, и где-то в горле танцует сверлышко острое, которое ни спать не дает, ни стреляться. смотрю на себя в зеркало – вместо глаз две тёмно-синие кляксы. думаю, может, натянуть на себя пальтошарфшапку да и поехать на шаболовку? буду тебе – бутербродом на завтрак. или яичницей, вызывающей спокойствие мозга и паралич лица, чтобы не улыбаться тем, на кого не стоит никак. добавь мне в кофе капельку коньяка. люблю тебя. люблю тебя.

43. в какой-то момент она исчезает...

в какой-то момент она исчезает – больше не делит с тобой уютное обжитое пространство. ты ей звонишь, одной ногой вываливаясь из транса, пытаешься быть ласковым, вежливым: «ну как там дела, заяц?» слышишь в ответ: «пошел ты к чёрту, мерзавец!» и понимаешь – она снова права в каждой буковке. не придраться. в какой-то момент ты ревёшь прямо в офисе от «абаржацо!» ролика про котёнка – прислали друзья по скайпу – и мечтаешь себе, чтобы нашелся один маломальский снайпер, который не промахнётся. «ох, Вы знаете, такая трагедия, такой молодой... были знаки! но он всерьёз их не принимал – хорохорился». в какой-то момент всё становится плавным: – вот звонит мама, рассказывает про погоду и про соления, – вот кофе кипит, выбулькивая из турочки, к сожалению – вот мама опять: про бабушку, и про тётю галю, и про дальнейшие планы – вот ты кому-то врёшь = сочиняешь = впариваешь неправду – вот народ у метро, а за народом торчит замерзший памятник Ленину в какой-то момент ты просто тычешься мордой небритой дней пять, не мытой почти, немодной – вот такой мордой мнёшься на предновогодней пьянке в липкую всеобщую радость и шепчешь себе под нос: «ушла в четверг. но ведь три недели тихонечко собиралась!»

44. есть детальки, которые мне неизменно кажутся пошлыми...

есть детальки, которые мне неизменно кажутся пошлыми: читать вслух чужим людям собственные стихи; приходить минут на двадцать позже назначенного времени встречи; постить в жж фотокарточки с декадентскими комментариями; считать, что собирать бутылки – стыдно; судить о женщине по объему её талии; верить, что настоящее ризотто можно попробовать только в Италии; обязательно разговаривать со мной про Таню и пытаться внушить своё мнение (о причёске, одежде, текстах, жестах и тдитп) о ней – мне. есть детальки, которые мне неизменно кажутся гадкими: к примеру – делать взгляд с поволокой и говорить загадками; требовать не загибать страницы, а пользоваться закладками; прятать бутылку джина за цветочными кадками; любой рекламный ролик мерить Каннами, воруя при этом чужие идеи; всякую беседу пытаться перевести в деньги; спрашивать: «ну что, пригласишь на день рождения?» есть детальки, которые мне неизменно кажутся жалкими: привязываться к брендам во всём – от трубки курительной до пижамки; втягивать пузо и втискиваться в пиджак на два размера меньше необходимого; называть «эта штуковина» и писсуар, и презерватив. и собственный член, и дилдо; говорить на родительском собрании: «мой ребенок – индиго! потому он такой впечатлительный, возбудимый, потому он такой бунтарь и задира». мда... детальки, которые и в руки-то взять стыдно. что же я горячусь так? после глинтвейна ещё не остыла? ведь на самом деле мне всё равно – что анфас, что с тыла – просто вдруг передёрнуло.

45. женщины созданы для удовольствий...

женщины созданы для удовольствий. (Господи, спасибо тебе за!) какая разница, чья там баталия, и куда направляется войско, если ты берёшь её лицо ладонями, смотришь прямо в глаза, и видишь – не рассвет вовсе, а утро с кнопкой будильничной + инициалы начальницы Валентины Ильиничны, набранные на бланке компании шрифтом Times New Roman с омерзительными засечками? конечно, у тебя за спиной Рона, громадьё планов, сикорски и танки... женщины придуманы для удовольствий! для ванн из молока с кровью. для внезапного танго у горячей плиты за пару минут до ужина. для дегустаций: сигар, людей, эмоций, взглядов, наркотиков всех мастей. к тому же – на удовольствия возлагая весь смысл этого месива пёстрого, этого кружева, странно не признавать: женщины замужниеженатыенеженатыенезамужние – все(!) созданы скульпторами ордена гедонистов вне зависимости за десять им, за пятьдесят или за триста. и ты – сгусток лености, если годам к двенадцати не потрудился почувствовать вышесказанное. а родителям передай привет – и маме с её тромбами, спайками, спазмами; и отцу – в его газету и миску пельменей, которую он, не задумываясь, перемелет. аккурат перед сном.

46. крепче прижимать свой живот к твоей пояснице...

крепче прижимать свой живот к твоей пояснице, образовывая невидимую пуповину, и видеть, что тебе снится: какая-то война сначала; потом – восемь японских школьниц; затем – Ницца, а в Ницце – я + другие, тебе не знакомые, лица; ой! вот чья-то юбка – колени едва видны, аккуратная шлица... так и хочется разбудить тебя, зарычать, зубами впиться в жилку, на шее бьющуюся ритмично. начало рассвета. диван. красивая комната. я что-то химичу в стакане, подходящем более для мартини, чем для абсента или для кальвадоса, или для этого яда, который придумывает моя невоспитанная разнузданная фантазия. крепче прижимать ягодицы к твоему животу, чтобы ты забыла и эту, и ту, и предыдущую ту: выжигать всех, кто был до меня, криком, прижимая подушку ко рту, из зрачков выпуская в твои глаза то напалм, то ртуть, как бы взвизгивая каждым сжатием мышц «ату!» чертовски туг предохранитель. «не толпитесь, пожалуйста. положили цветы (эти ваши жалкие алкие алые розочки) – и – проходите».

47. послушай, дюймовочка, я всё таки рефлексирую...

послушай, дюймовочка, я всё таки рефлексирую. сначала – про имена: каждую кошку хочется назвать симой; теперь – про запахи: японцы безошибочно шоколадны, а потому болезненны, едва выносимы; наконец – про звуки: вся классика – от органа до клавесина – сосредоточилась в том диком дне, когда так ненасытно и так неистово я проверяла нас на прочность у кинотеатра «искра». как ты сумела всё это перетерпеть и обойтись без убийства?