Выпитое солнце

– Да я вот только зашла, – аккуратно начала Октябрина, присаживаясь на диван. – Галина Георгиевна, а что вы тут сидите?

– Да просто так сижу. Что ж мне еще делать, – выдохнула женщина и опустила голову на руки. Октябрина перевела взглядом следом и увидела, что в тонких пальцах Галины Георгиевны зажат ее простенький сенсорный телефон.

– Вам кто-то позвонил?

Галина Георгиевна хотела сказать что-то другое. На лице ее написан был длинный, складный ответ. Но бывает так, что слова слишком долго ждут свободы. Ответ Галины Георгиевны успел уже постареть.

– Сынок позвонил, сказал, что они в Турцию уехали, – вздохнула Галина Георгиевна и, кажется, смахнула ресницами слезы.

– Навсегда? – Октябрина даже подалась вперед.

– Говорят, что на два месяца. Может, к августу вернутся, если самолетов их не задержит. А то ж знаешь, бывает всякое. А там уже к школе деткам готовиться, когда ж там. – Галина Георгиевна вытащила из кармана халата платочек и потерла нос. – Не навсегда, Катенька, у них же тут все. Как же вот так бросить.

Октябрина сразу поняла, что не осознала главного – Галине Георгиевне не увидеть летом своих внуков. Обычно в июне она уже ехала в Воронеж, проводила время сначала одна на десяти сотках, сажала рассаду, поливала парники, болтала с подружками, ходила в гости, потом общалась с внуками, отпускала их на речку, а пока они купались, готовила вкусный обед и накрывала на стол даже друзьям. Возвращалась она только к концу августа – с кучей заготовок, воспоминаний и радости. А в этом году сын даже не приехал в мае, как обещал. Внуки не были у Галины Георгиевны с декабря и то – четыре дня слишком мало для бабушки. Каждой встречи она ждет больше сотни дней.

– Может, он еще передумает? Там же сейчас очень жарко, – попыталась сказать хоть что-то Октябрина.

– Да какой уж там передумает, Катенька, уж не передумает. Они купили путевки еще в марте, он мне так сказал. Какой уж там передумает.

В комнате Галины Георгиевны тикали часы, и тихое постукивание стрелки разносилось по тишине квартиры. Дети во дворе перестали смеяться. Дом горевал вместе с хозяйкой.

– Леночка на меня накричала, Катя, представляешь? – Голос Галины Георгиевны надломился, словно сухой сучок, на который ненароком наступили ботинком. – Представляешь, я просто сказала, что из подвала ее мешки с мусором выбросила! Ну тараканы ж из него сыплются, Катенька, ну сама же видела!

Октябрина видела. Видела тараканов даже у себя в комнате, рыжих и юрких, никакие спреи и ловушки их не брали. Вдвоем с Галиной Георгиевной они бегали по дому, искали гнезда гадов и пытались их вытравить. Вид у Галины Георгиевной в те дни был ужасно несчастный. Жила бы она одна, пережила бы легче. Но ей было стыдно перед Октябриной – посторонний человек, а вынуждена вмешиваться как родная.

– Так эту рухлядь давно надо было выкинуть, – сказала Октябрина и пододвинулась на край, поближе к женщине.

– Лена не понимает! – Галина Георгиевна почти взвыла. По тонкой как рисовая бумага щеке прокатилась слезинка. – Она мне столько натаскала мусора в подвал, что я даже заходить туда боюсь! Я понемногу, по пакетику выносила, она и не замечала. Пойду на улицу, вынесу пакетик, потом еще один. А она ведь принесет еще! Принесет вещи с бортика у баков, принесет чужие коробки! Я жила с ней, пока у нее этого Костика не было, видела, какого это. И пытались лечить ее, а не получается. А я ведь, Катенька, жить не могу в таком кошмаре. А ты, как же ты тут жить будешь? Я же хозяйка, моя работа дом в чистоте содержать. А жить страшно, страшно жить, Катенька… Это мне наказание. Это мне нести.

– Да вы же здесь не виноваты, Галина Георгиевна. – Октябрина не выдержала, села перед Галиной Георгиевной на колени и взяла ее руки в свои. – Давайте мы с вами вынесем все эти пакеты? Я вам помогу. А потом давайте вы замок смените, она сюда не зайдет.

– Да что же, я от собственной дочери запираться буду? – прошептала Галина Георгиевна. – Она меня ругать будет.

– Не будет. Она ведь знает, что вы для нее все делаете.

– Это все неважно.

Галина Георгиевна долго молчала. Сидя на коленях перед ней, Октябрина чувствовала, как медленно поднимается куда-то вверх. Ее тело взмывает над их домом, взмывает над десятками домов, над районом, над городом. Они с Галиной Георгиевной – даже не точки на карте многотысячного населения города. Они – миг, который не вспомнят. Они – просто два человека в водовороте миллиардов жизней. Во дворе запели птицы.

Как наяву Октябрина услышала слова Арсения: «Слышишь? Слышишь, как поют птицы? Мы уйдем, а они останутся».

– Это важно, Галина Георгиевна, – вдруг решила Октябрина и поднялась. – Давайте, я вынимаю, а вы тащите к выходу. Управимся.

– Что ж тебе на месте не сидится, – прошептала Галина Георгиевна, но улыбнулась. Пусть эту улыбку и сдул ветер, ворвавшийся в форточку и взмахнувший белыми шторами, но Октябрина успела ее увидеть. Она улыбнулась в ответ.

– Только, Катенька, давай вечером или ночью выносить, чтобы никто не видел. А то что соседи про меня подумают?

Октябрина хотела сказать, что на соседей, по большей части, все равно должно быть, но промолчала.

К десяти вечера весь мусор уже лежал на свалке, а Галина Георгиевна получила доступ к своим засолкам и компотам. На ужин она радостной вестью сообщила, что приготовила картофельное пюре с солеными огурчиками, налила смородинового компота и была горда своей вдруг появившейся свободой.

Пока Галина Георгиевна накрывала на стол, Октябрина взяла последний пакет и банковскую карту, забросила мешок в мусорку и направилась к круглосуточному магазину. Выбор сладостей там небольшой, но лучше, чем ничего. Домой она вернулась с тортом «Муравейник», немного красная от холодного вечернего ветра.

– Ой, да зачем? Ты вот так и шла? – Встретила ее у порога Галина Георгиевна и взяла тортик из рук Октябрины.

– Ну да, а что? Нам отпраздновать нужно освобождение от хлама, такая работа.

– А был кто-то во дворе? В окна никто не смотрел? А то увидят с тортом, подумают, куда это ты.

– Пусть думают, что у нас с вами хороший вечер, Галина Георгиевна, – ответила Октябрина и повесила джинсовую куртку на вешалку.

– Ой, ну вот зачем, да не сидится же тебе! – воскликнула Галина Георгиевна, но когда Октябрина обернулась, увидела, что женщина улыбалась.

Ночью Октябрина слышала, как Галина Георгиевна молилась у своего комодика с иконами. Октябрина закрыла глаза, чтобы ненароком не увидеть, как в коридоре включится свет, как наземная старшая птица прошаркает к кухне и останется там. Галина Георгиевна часто так делала, когда не могла уснуть. Телевизор по ночам она включать боялась, чтобы не мешать соседям, и просто сидела молча на кухне. Галина Георгиевна шептала имя дочери. Октябрина открыла глаза, но ночь не прояснилась. Темнота успокаивала. Лежала Октябрина до тех пор, пока голос Галины Георгиевны не убаюкал ее. Сквозь сон она, кажется, слышала и шепот своего имени.

Глава 12

Стоило Октябрине открыть дверь домика Арсения, как голос, прежде приятный, раскатом грома прогремел в деревянной клетке. Октябрина остановилась в сенях. Ботинок не стало больше, казалось, даже наоборот – ботинок Бори уже не видно. Может, ушел куда-то на время. Навсегда он вряд ли бы ушел – почему-то Октябрина была в этом уверена.

Октябрина нехотя заглянула в комнату. Среди заправленных чистых постелей, коробок вещей и ковриков, недавно вымытых, Арсений выглядел как охотившийся орел. Волосы лохматые, рубашка выбилась из штанов, рука без телефона, казалось, ему вовсе не принадлежала, а плясала, кружилась по собственной воле. Арсений кричал на кого-то по телефону, обвинял в «тупости, дурости и неумении вести дела». О каких «делах» Арсений вел речь, Октябрина так и не смогла понять, но он чем-то был явно расстроен и даже взбешен.