Выпитое солнце

– Оставайся у меня. – Арсений поднялся. – Кровати пусты, я тебя не пущу в таком состоянии через весь город ехать одну.

– Да я проеду, что со мной сделают? – Октябрина попыталась улыбнуться.

– Я не смогу проводить тебя до дома. Тут неподалеку недавно девушку ограбили и избили. Ты видела новости?

– У меня красть нечего, – усмехнулась Октябрина. Во рту снова стало горько, словно ей собственные же слова были противны. – Ну попугают меня, ну стукнут. Ну все же.

Арсений смотрел на нее, покусывая губу изнутри. На лицо его темным пятном легла усталость.

– Пожалуйста, побереги себя сегодня и останься. Я сплю в другой комнате, на ночь дом закрою. Тебе нечего бояться.

– А если к нам заберутся воры?

Арсений улыбнулся, но вымученно.

– Я смогу их отпугнуть.

Ночь Октябрины была неспокойная. Старый дом хрипел, кашлял, скрипел половицами, хлопал ставней, а из комнаты Арсения не доносилось ни звука. Октябрина не слышала, как он вставал и ходил. Один раз в его комнате включился свет, но быстро потух. Сны Октябрине снились сумбурные, громкие. Ей казалось, что она кричала во сне, что-то говорила, может, даже наяву, а проснулась в слезах, рядом с сидевшим на краю ее кровати Арсением. На нем не было лица.

– Я что, кричала? – прошептала Октябрина, еще не до конца проснувшись.

Арсений был бледен, кровь отступила от его лица, шею, рук, вся попряталась. Он был похож на бестелесного призрака.

– Ты говорила во сне, – загробным голосом проговорил Арсений.

Сон как рукой сняло. Таким голос Арсения Октябрина еще не слышала.

Во сне ей виделась компания друзей Арсения. Все они, от мала до велика, собрались вокруг нее и убеждали, что она ничего не стоит, что делать ей в компании нечего. А Октябрина, кажется, соглашалась и даже говорила, что уйдет навсегда, уйдет ото всех, чтобы ни один человек ее в жизни не видел. Октябрину пронзил страх. Неужели она снова говорила во сне о том, как хочет со всем покончить?

– Ты еще сомневаешься? – Он, казалось, улыбнулся, но лицо его почти не изменилось. Он поднялся, подал ей руку. – Встань к двери. Встань, да, в моем проеме.

– Зачем?

– Встань. Только прими какую-то красивую позу. Представь, что ты фигурка на полке.

Октябрина поднялась с кровати, на ватных ногах проскрипела к двери и остановилась. Комната Арсения была чистая, маленькая и почти без вещей. Пара фотографий на стенах, но разглядеть, кто изображен, не вышло – слишком далеко. Сухие цветы в вазе, маленький комод для вещей, рюкзак у входа. На полу нет ковра, на потолке нет люстры.

– Я совсем другой твою комнату представляла, – сказала Октябрина, обернулась и – застыла.

Дуло смотрит между глаз Октябрины. Черное дуло пистолета. Дыра – космическая чернота, но если пальцы Арсения нажмут на курок, из черноты вылетит блестящая пуля. Блестящей она останется не дольше нескольких долей секунды.

Нажмет? Не нажмет?

Октябрина даже не могла отвечать на эти вопросы. Вопросов не было в ее голове. В ее голове не было совсем ничего.

Почему, почему так? Неужели все всегда должно кончаться именно смертью, особенно когда от мыслей о ней отказались? Перед глазами за пару секунд пролетели самые счастливые события в жизни, и многие из них были с Арсением.

Октябрина хотела закричать, упасть, спрятаться, хотя бы двинуться в сторону, но она стояла. Это событие – не ее выбор. Тогда в дом она пришла сама, но сейчас… Сейчас она не предвидела этого, не готова. Это нажатие было бы не ее выбором. Дух Октябрины протестовал.

Белоснежный лик Арсения на фоне черного пистолета казался почти написанным на холсте. Свет из окна падал ему под ноги, белая рубаха его почти светилась, становилась новым солнцем.

– Ты же уже однажды пообещала мне следовать за мной, – прошептал Арсений и – опустил пистолет. – Ты обещала забыть эти мысли. Я показал тебе столько людей, выбравшихся на свет, людей, которые выбрали жизнь. Я думал, что ты с нами. А сейчас вижу, что не забыла.

Пистолет все еще в его руке. Может поднять и – выстрелить. Прежде Октябрина бы даже обрадовалась – не так сложно, как накладывать руки на себя. Легче, когда их наложат на тебя. Но это не ее решение.

Горячая, склизкая, толстая, как змея в венах, мысль проскользнула по Октябрине – она бы уже не хотела видеть, как пуля летит в нее. Она бы не хотела видеть и ту дыру в стене дома, откуда ее спас Арсений. Октябрина просто хотела видеть.

– Я, я… – прохрипела Октябрина, и слезы обожгли ее глаза. – Арсений.

Горячие колени уперлись в холодный деревянный пол. В голове Октябрины пусто, пугающе пусто. Воздух не свистит, мысли не летают как подстреленные голуби, даже страха нет. Ладони касаются пола и Октябрина чувствует неровности, стертые чужими ногами. По этим доскам ступали, наверное, сотни людей. Вокруг – тишина, дом не вздыхает, окна не дрожат, не пытаются забыть увиденное и показанное миру, даже полы не скрипят.

– Какой херовый из тебя психолог! – она сначала прошептала, протерла ладонями пол, уткнулась лбом в прохладный кусочек ковра, а потом закричала. – Сука, сука, Арсений! Сука ты!

Арсений сел на пол рядом. Октябрины не касался, но смотрел. Октябрина плакала столько, что в какой-то момент поняла – не выдавит из себя больше ни слезинки еще очень долго.

– Теперь я вижу, что ты не хочешь этого, – шепнул Арсений через какое-то время.

– Как?! Как ты это видишь?! – прокричала Октябрина и ударила лбом по полу. – Сука, сука, сука, как, как ты это видишь? Всевидящий ты что ли!

Она плакала, утирая лбом пыль с пола. Доски под ней напитались влагой, колени болели, а Арсений сидел рядом и молчал. Тишина дома теперь казалась оглушительной, хотелось закричать, разрушить его до основания. Его – позволившего Октябрине подумать, что где-то у нее на самом деле может быть дом.

Арсений коснулся плеча Октябрины, а у нее не было даже сил сбросить его руки. Прикосновение его все еще теплое, родное.

– Когда-то давно я был очень зависим от алкоголя, – начал Арсений, а Октябрина вздрогнула. – Я не особо хотел жить. Мне жизнь была не нужна. Я пил, пил, не просыхая. Я пил каждый день, ходил по чужим квартирам, ночевал там, пил, курил, может, еще что-то. Я даже не помню этого времени. Я пил так, что мог бы в любое утро не проснуться. Но меня это даже не волновало. Меня ничто не волновало. Я пил и вспоминал брата. На загаженных кухнях, на свободной табуретке, я видел его. Сначала он никогда не смотрел на меня с укоризной.

Октябрина попыталась повернуться, но только упала на пол и перекатилась на спину. Арсений сидел над ней на коленях и смотрел ей в лицо. Взгляд его был стеклянный, такой же как когда-то у Октябрины в клубе. Она вдруг почувствовала, что чувствовал и он: его историю, может, тоже никто не слушал. Ему нужен человек, способный услышать.

– Я хотел умереть больше всего на свете, но люди, которые в какой-то момент нашли меня на обрыве моей жизни, успели схватить за капюшон и оттащить. Не думай, что это произошло быстро, нет. Боря расскажет тебе, сколько пытался отучить меня пить таблетками, назиданиями, угрозами. Ничто не работало – я думал, что только смерть отберет мои страдания. Я всю жизнь жил с тяжестью чужой смерти на плечах, моя жизнь казалась уже невыносимой ношей. Я будто жил взаймы. Я думал, что должен был умереть вместо брата, потому что из него вышло бы больше толку. Я совсем не понимал, зачем Земля меня носит. – Арсений вздохнул, поднял дрожащую руку к шее и схватился за цепочку. – Но Боря отучил меня пить. Он меня спас от смерти. У него был целый план, он потом сказал. Мы уехали в степи на юг, там было очень красиво. – Арсений сглотнул. – Боря напился сам так, что чуть не умер. Мы пили вдвоем, а потом он начал пить две рюмки за мою одну. Мы были вдвоем в пустоши, никто бы не смог помочь, если бы Боре стало плохо. И мне пришлось не пить, чтобы следить за ним, держаться за остатки разума, чтобы если что – подставить плечо. Я вдруг осознал, что не могу видеть, как кто-то намеренно себя уничтожает. Мне вдруг стали страшны мысли о том, что Боря – это я. А я ведь ничем от него не отличаюсь. Просто мы на себя посмотреть не можем.