Высота

Матоуш встал с кресла, взглянул в усталое лицо майора и подумал: «Попробуй пойми этого человека». Он подошел к столу, взял бумагу, карандаш и начал чертить схему, как ранее делал это у Резека. Матоуш говорил и чертил быстро, время от времени бросая испытующий взгляд на Хмелика, словно хотел прочесть на его лице согласие или… Нет, о другом он не хотел думать. Он знал, что, несмотря на любую помощь партийной организации, решение должно быть принято здесь, в кабинете командира эскадрильи, на которого и ляжет вся ответственность за эксперимент.

В этот решающий момент Матоуш старался не думать о ненужных деталях. Он говорил быстро и четко, освещая только техническую сторону дела, умышленно не затрагивая значения эксперимента.

— Следовательно, разгон — и все в порядке? — спросил Хмелик, внимательно следивший за рассуждениями капитана.

— Да, только, как ты, конечно, понимаешь, сделать это будет нелегко. Я должен найти оптимальную кривую для подъема и такое положение стабилизатора, которое обеспечит этот самый потолок.

— Какой высоты ты хочешь достичь? — Хмелик разглядывал чертеж. Командир эскадрильи был летчиком до мозга костей, и план Матоуша полностью захватил его.

— Как получится. Полагаю, восемнадцати тысяч.

Майор покачал головой. Резек нахмурился, но промолчал. Матоуш убежденно проговорил:

— Но я верю, что машина способна на это.

— Машина-то да. А вот сумеешь ли ты правильно рассчитать расход горючего? При шестистах литрах необходимо заканчивать подъем. А как будешь выбирать угол подъема? Здесь надо быть виртуозом. Достаточно ошибиться в установке стабилизатора, как все может кончиться неудачей.

— Это я знаю, — сказал Матоуш. — Но где-то между первым и вторым положением стабилизатора есть промежуточная величина, которую я и хочу проверить. Можно идти на маневренной скорости четыреста километров в час при форсаже, но, естественно, ограниченное время, иначе потеряешь высоту. Вначале меня куда-то вынесет. В следующий раз возьму меньший угол подъема. Правильный угол может быть где-то между этими позициями. Слушай, Гонза, мы подсчитывали с инженером полка, когда он еще жил в общежитии. Машина может достичь высоты и более восемнадцати тысяч, но мне и этого хватило бы. Это и был бы рекорд высоты.

— Да, это был бы рекорд, — кивнул Хмелик и невольно вытащил сигарету из пачки, лежавшей перед Матоушем. — Но только трудное это дело. Если у тебя будет небольшой угол подъема, то на обычной скорости ты улетишь далеко, но не высоко, и у тебя тогда не хватит топлива для возвращения на аэродром. И наоборот. Если угол будет большой, ты потеряешь скорость, и придется прекращать полет, так как лететь со скоростью менее четырехсот на форсаже рискованно. То же самое и при остатке горючего менее семисот литров. — Хмелик взглянул на Резека, потом откинулся на спинку стула и погасил сигарету. — Не хочется курить, — проворчал он и распахнул окно. Обернувшись к офицерам, майор произнес: — Хорошо, я согласен. Попытайся. Я уже почувствовал, что ребята из эскадрильи готовы меня живым съесть. Сделал ты себе рекламу!

— Да нет, я не хотел… — попытался защититься Матоуш. — Сказал об этом в своем звене. Но я ничего не имел против, когда стали говорить и другие.

— Знаю, — кивнул Хмелик. — На собраниях тоже только об этом и говорят. А в звене прямо как в улье. Но не в этом суть дела. Я думал над твоим предложением вот еще почему. Одна из главных задач нашей авиации — максимальное сокращение времени, расходуемого с момента старта до набора наиболее выгодной маневренной высоты. Всем нам известно, что это не просто. Если бы твоя попытка удалась и если бы затем разработали методику набора высоты, то это было бы тем, что в промышленности называется рационализацией или изобретательством. А для незваных гостей в воздушном пространстве нашей республики это было бы прекрасным сюрпризом. Подумать только, мы всегда оказывались бы выше их! Вот доводы, которые заставили меня согласиться. Беру на себя заботу доложить об этом командиру полка. — Он вытер с лица выступившие крупные капли пота, закрыл окно. — Присядьте на минутку, — сказал он офицерам, которые уже поднялись. — Хотел сказать вам еще об одном важном деле. Пока никому не говорил. Вам — первым.

Он подождал, пока оба уселись. На их лицах появилась напряженность.

— В последнее время накопилось много такого, что заставляет, меня решить, как поступать дальше, — произнес Хмелик тихо и посмотрел в глаза Резеку. Резек вздохнул и хотел что-то сказать, но майор опередил его: — Подожди, Руда. Мне тяжело об этом говорить, но ничего другого не остается. В январе… к вам придет новый командир.

Стало тихо. Резек чувствовал себя застигнутым врасплох, ведь о подобных вещах ему должно быть известно в первую очередь. Первым командир должен был известить его. «В чем-то я вел себя неправильно, — подумал Резек, — раз Хмелик скрыл это от меня. Может быть, во время первого разговора на эту тему?»

Удивленным выглядел и Матоуш. Ничего подобного он не ожидал, и ему было немного неловко, что командир сказал об этом в его присутствии. «Но для этого у Хмелика, наверное, были свои причины», — подумал он и сразу стал более внимательным.

Майор продолжал:

— Что заставляет меня пойти на этот шаг, вы, наверное, догадываетесь. А каково бывает человеку при этом… ну, это не главное. Я давно уже чувствую себя неважно. В последнее время мне становится все хуже. Надо идти к врачу, а его приговор мне заранее известен. Меня беспокоят шейные позвонки. Из-за боли, которая отдается в голове, иногда не вижу даже приборы. Рано или поздно я разобьюсь. Кучера тоже об этом догадывается. Он дал мне это понять, когда разбирался со случаем Слезака. Так что ничего не поделаешь — пора на свалку. — Он склонил голову, но через несколько секунд продолжил: — Побаливает у меня и желудок. Сон плохой. Одним словом, дела неважные.

Оба офицера чувствовали, что нельзя упускать нить разговора, молчание только усугубит плохое настроение их командира и товарища.

— Но ты поправишься и снова вернешься, — начал было успокаивать его Матоуш. Майор лишь горько усмехнулся:

— В мои-то годы? Как тебе, Йозеф, только могло прийти это в голову!

— А почему ты сразу принял такое решение? — спросил Резек.

— Чем дальше, тем хуже, Руда. Ты ведь сам недавно предупреждал меня. Я знаю, ты желал мне добра. Но тогда у меня была еще надежда. Потом еще был один случай. Когда я вывозил Слезака на спарке после его возвращения, мне вдруг стало так плохо, что я вынужден был передать управление ему. Если бы я находился в самолете один, дело кончилось бы плохо. Я попросил его никому не рассказывать. Видно, он сдержал свое обещание. Вот такие дела… Я уже… не в силах. Рад бы, да не могу.

Хмелик замолчал, им овладело чувство безмерной печали, которое раньше он умудрялся отгонять. Вместе с тем он испытывал потребность говорить и говорить, чтобы переложить хоть часть давившего на него груза на плечи товарищей.

— Когда я оглядываюсь на прошлое, мне кажется, что случай этот произошел вчера… — продолжал он после паузы.

— Какой случай? — вырвалось одновременно у обоих офицеров.

Хмелик вытер с лица пот и стал рассказывать:

— Однажды, с тех пор прошло уже восемь лет, меня выводили на цель. Пилот истребителя, который служил мне целью, решил побаловаться. Был он парнем-сорванцом вроде меня. Сначала мы носились как очумелые. Потом он спровоцировал воздушный поединок. Вероятно, хотел показать мне, на что способен. Ну и я решил сделать то же самое. Может быть, он с ума спятил, не знаю. Но, потерпев неудачу, он вышел на встречный курс и понесся прямо на меня. Я не хотел уступать. Он тоже. В случае столкновения от нас не осталось бы мокрого места. В конце концов я отвернул, а он — то ли намеренно, то ли нет — вошел в пике и врезался в землю. От него ничего не осталось. Возможно, это было самоубийство, а может, не смог вывести самолет из пике. Не знаю. Ну а я, сделав резкий разворот, вдруг услышал хруст и почувствовал боль в шее. В глазах потемнело, но вскоре все прошло. Затем заболела голова. Потом довольно долго все было нормально, только в последнее время голова стала побаливать. Чем дальше, тем больше, а сейчас боль бывает просто невыносимой. Я, конечно, терпел, доктору ничего не говорил. И вот теперь все решено. Пока молоды, мы думаем, что нервы у нас из веревок. Ни черта подобного! Вот и все. Но об этом прошу никому не говорить.

Слушая командира, Матоуш и Резек мысленно простили ему все его непонятные поступки, когда он был упрям, сердит, проявлял властность, беспричинно обижал окружающих.

— Меня тоже скоро это ожидает, — вздохнув, проронил Матоуш. — Годы летят.

— Не говори глупостей! — возразил Хмелик. — Ты здоров как бык. У тебя впереди добрых шесть-семь лет. Только… не сердись, Йозеф, что я влезаю в это дело… жениться бы тебе надо. Не мешало бы также завести ребенка. А то в один прекрасный день кончишь так же, как тот псих, который понесся мне навстречу, а потом врезался в землю.