Взаперти

Я почувствовал тошноту и боль в животе.

Парень возле меня был весь изрешечён пулями, будто стреляли из пулемёта.

Другой был почти разорван на части.

– Чем это его так? – спросил Нил.

– Похоже, гранатой…

– Гранатой бы ему руки оторвало или снесло башку. – Хорхе смотрел на труп. – Хотя, если издалека, то, может, и ей. Вон его как раскурочило. И никаких следов. Кто-то подчистил за ними.

– А что должно быть? – спросил Нил, его уже перестало тошнить, и он справлялся с новым позывом. – Какие ещё следы?

– Осколки взрывчатки или гильзы. Здесь же всё чисто.

Старик провёл ботинком по снегу, мы принялись делать то же, так и ходили по окровавленной жиже, пока не поняли, что он прав. Не было здесь ни осколков, ни гильз.

Можно было подумать, что они перестреляли друг друга, но все тела безоружны.

– А мы разве не должны были слышать стрельбу? – спросил я.

– Выстрел можно было и не услышать, а вот взрыв должны были, – чесал скомканную щетину старик. – Странно, что мы не слышали взрыв.

– Если это был взрыв, – осматривал раскуроченное тело Полянский.

– Вы, видимо, никогда не были на войне, – сказал Хорхе.

– Поверьте, я видел немало трупов.

– Я даже не сомневаюсь.

Старик и Полянский переглянулись, каждый из них был нечист, но тюрьма, как и смерть, всех равняет. Мы все были в тюрьме, и мы все ожидали смерти.

Я прошёл дальше, вдоль испачканных кровью сидений, вдоль обездвиженных тел. Я и сам был почти обездвижен, ноги совсем не хотели идти. Каждый из них был чьей-то жизнью, каждый куда-то спешил.

У самого выхода, на последнем сиденье – девушка с перерезанным горлом… Девушка с перерезанным горлом будто смотрела на меня, через пряди густых волос.

Я подошёл поближе, убрал окровавленные волосы, очистил лицо от снега… Голова, что и без того склонилась набок, соскользнула со спинки сиденья, и всё тело стало сползать. Я хотел удержать её, но не мог сдвинуться с места.

Это была она. Моя дорогая Лиан.

Что она делала здесь? Почему она в этом вагоне?

Я не мог ничего сказать. Крик подполз медленно к горлу и, стиснув его тисками, так и остался в нём неразорвавшейся болью, непроходимым стыдом. Я не видел ничего, кроме слёз, я не чувствовал ничего, кроме страха.

– Вы как? – подошёл со спины Полянский.

Я обернулся и посмотрел на него. Опять его голос показался мне сильно знакомым. Он был твёрд и холоден, он пах порохом и металлом, он давил на висок.

– Вы в порядке, Берроу? – повторил он. – Придите уже в себя. Не хватало ещё, чтобы вы потеряли рассудок. – Он похлопал меня по плечу. – Нам пора уходить, здесь мы уже никому не поможем.

В тамбуре нас уже ждали Хорхе и Нил.

Я хотел ещё раз посмотреть на Лиан. Она сползла с этой скамьи и лежала совсем неудобно. Я хотел посадить её ровно, поправить…

Полянский подтолкнул меня в спину и повёл к дверям.

– Нет времени на истерики, – сказал он.

– Это я виноват…

– Вы о чём?

– Она искала меня, она попала в этот поезд не случайно. Наверное, проследила, наверное, поняла, что я еду на этот вокзал…

– Вы о ком? – не понял Полянский. – Узнали кого-то из пассажиров?

– Узнал.

– Мне жаль, Берроу. – Он проверил свою обойму. – Но откуда вам было знать, что поезд захватят. Случайность, – закрыл он двери вымершего вагона, – смертельная, но всё же случайность. Пойдёмте, следующий вагон – ресторан.

И тут-то я понял, что смертельных случайностей не бывает, как и случайных смертей, что все они рукотворны, что я был всему виной.

15 Фокусник

Ясмотрел в тёмные окна своей съёмной квартиры и ждал, когда включится свет. Был уже почти полдень, когда после долгих скитаний я решил пробраться домой. Мне нужны были одежда и деньги.

На языке вкус железа, будто кровь пошла носом, то же самое было, когда умер отец.

После травмы он не поднялся.

Мать так и осталась в цирке, она говорила: цирк – это жизнь. Я тогда мало что понимал, например, как жизнью может быть то, что убивает, что продолжает идти, когда ты падаешь вниз. Лишь позже я понял, что так и работает жизнь, как этот проклятый цирк – убивая старых, взращивая новых людей.

Я ненавидел этот вкус смерти на языке.

Сплюнул кровавые слюни, увидел себя в отражении одной из витрин. Если меня не поймают как вора, то как бездомного – точно уволокут. Мне нужно было домой.

Выйдя из-за пышных вазонов, я пошёл вниз по дороге, дальше, к старым домам, ближе к моему дому. Я был избит и одет как пьянчуга, мои руки в кровоподтёках, и ребро не давало дышать. Но это было нестрашно. Я хромал вниз по дороге, мимо кирпичных домов и цветочных витрин, мимо города, что уже никогда не будет моим – здесь меня уже сняли со сцены.

Я подходил к своим окнам, я почти что бежал. Будто, если прибавить шагу, можно опередить саму смерть или уклониться от смерти, будто она не догонит. Беги, беги быстрей!

У подъезда я оглянулся – здесь не было никого.

Поднимаясь по скрипучим ступеням, замирая на каждом пролёте, я прислушивался к каждому звуку, к каждому шороху тишины.

Лиан, должно быть, ещё спала. Хорошо бы переодеться и ничего ей не объяснять. Мне вдруг подумалось, что люди Майлза её не достанут, точнее, не будут пытаться. Зачем им собой рисковать?

Я взглянул на свой свитер – видок у меня был ужасный, да и запах – хоть мух трави. Она скажет, что «говорила», что как чувствовала всегда, так оно и случилось.

Я стоял напротив квартиры в ожидании её шагов, или чьих-то других шагов, я готов был или войти, или сигануть со ступеней, я уже был на старте, в любую из двух сторон. Нервы били по темени, кровь замирала в венах. Я слышал лишь, как чёртова муха билась о подъездное стекло.

Тишина.

Никакого движения, ни шороха, ни скрипа за дверью. Потянувшись к ручке двери, я открыл и вошёл и в ту же секунду понял, что квартира была не закрыта.

Ветер поднимал жалюзи, окна распахнуты настежь, на полу кухни – ящики, вытащенные из шкафов, разбросанная посуда, счета за квартиру и прочая мелочь.