Взаперти
Шрифт:
– Нужно доложить начальнику поезда! – кричал один из только просунувшихся, в очередной раз срывая стоп-кран.
– Начальника поезда нет, – подошёл к нему Трэвис и крепко сжал его плечо, – а стоп-кран не работает.
– Значит, он должен быть в другом вагоне, не мог же пропасть машинист! – истерично вопил пассажир. – Нужно обратиться к проводникам, хоть к кому-нибудь!
– В других вагонах проводников нет, – повторял Трэвис сквозь зубы. – Там вообще никого нет, кроме трупов.
Мужчина отпрянул
Слова Трэвиса и его внешний вид, граничащий с лёгким безумием, повлияли на всех отрезвляюще. Никому
– Вставай, парень, – поднял его Трэвис, – скоро всё закончится.
– Вы так уверены, что всё закончится хорошо? – налетел на него всё тот же истерик.
– Про «хорошо» я ничего не говорил, я лишь сказал, что всё закончится, и всё на этом.
И в этом он был прав. Лучше уж ужасный конец, чем это бесконечное безумие. Я готов был уже умереть, разбиться во время прыжка, попасть под колёса, лишь бы только не находиться здесь.
Из купе Хосефы вышел Лембек.
Полянский смотрел в окно.
– Подъём уже близко. Через пять минут нужно будет спрыгивать с поезда. Возьмите девушку, не знаю как, но нужно, чтобы она спрыгнула с нами.
– Боюсь, что она умерла, – сказал тихо Лембек.
Замолкли все, кто был рядом, даже Юсуф поднял глаза, оголил свои заячьи зубы и громко захохотал. От его сумасшедшего хохота свело всё внутри, ещё сильнее, чем от вида трупов. Юсуф и сам был трупом. Когда мертво сознание, жизнь плоти – как жизнь мертвеца.
В купе Хосефы было непривычно тепло, свет до того холодного солнца вдруг стал тёплым и мягким. Девушка лежала на кушетке, стеклянным взглядом смотря в потолок. Полянский прощупывал пульс. Лицо её, до того просто бледное, стало фарфорово-белым, посиневшие губы неестественно искривились, взгляд не реагировал ни на что.
– Выведите всех людей в тамбур, – приказал Трэвис Лембеку, – быстро! Мы подъезжаем к возвышенности, на самой высокой точке скорость будет равна примерно десяти километрам в час.
Лембек и другие пассажиры послушно выходили из вагона.
– Она умирает? – спросил я, когда мы с Полянским остались одни.
– Можно сказать и так.
– Вы говорили, нужно противоядие.
– Говорил.
Он взял Хосефу на руки, приподнял и понёс на выход.
– Вы что же, будете прыгать вместе с ней? – испугался я.
– А есть другой выход?
– Сколько ей осталось?
– Жить? Не больше получаса, может, час, – смотрел на неё Полянский.
– Так зачем вы…
– Не знаю, может, чтобы всё-таки вспомнить, где я её раньше видел.
Я знал, что Полянский был тем ещё подлецом, я и сам им был и потому легко это чуял. Как животные находят друг друга по запаху, так и люди видят подобных себе. Но что-то изменилось сейчас. До того мне казалось, что страх превращал людей в монстров, что желанием выжить можно убить… Но здесь, в этом поезде смерти, всё было совсем по-другому. Здесь погибали живые тела и оживали мёртвые души, зарытые заживо под плесенью лжи и обмана, лёгких выгод и кровавых купюр. Здесь каждый имел новый шанс стать опять человеком, стать опять тем, кого он в себе потерял.
Мы все столпились у выхода.
Весь
тамбур был забит людьми.– Скорость на самой вершине приблизится к минимальной, женщинам и мужчинам с детьми лучше всего спрыгнуть последними. Тот, кто не боится сломать пару рёбер, может готовиться прыгать уже сейчас, – кричал Трэвис.
Он выставлял людей в шеренгу. На лицах каждого замер смертельный страх.
Полянский держал Хосефу и всматривался в её бледное лицо.
– Вы говорили, она вам знакома? – спросил он меня.
– Да, её голос, лицо, я откуда-то её помню.
– Где вы её видели, Берроу?
Я попытался порыться в памяти, но от этого не было толку. Память была пуста и дырява, как решето. Её покидали последние мысли, как люди этот вагон. Мне казалось, я позабыл сам себя. Что-то ныло внутри, будто напоминая о чём-то… О чём я забыл? О чём…
– Яхве воздаст, – сказал вдруг Полянский. – Вы вроде бы вспомнили это?
У меня ещё сильнее разболелся желудок, казалось, всё разрывалось внутри.
– Яхве воздаст, – повторил я, – Яхве воздаст…
Трэвис открыл дверь вагона – движение и правда замедлилось.
– Давай! – крикнул он.
Кто-то замешкался, цепляясь за поручни.
– Первый пошёл! – подтолкнул он кого-то в спину, тот с криком исчез в тумане.
Солнце сейчас светило по-особому ярко, будто специально слепило, не давая увидеть той пропасти, в которую летели все. Один за другим выпрыгивали пассажиры, одного за другим подталкивал Трэвис.
Яхве воздаст – крутилось у меня в голове.
Полянский смотрел на Хосефу, пытаясь вспомнить хоть что-то. И я ничем не мог ему помочь. Что я помнил? Её голос и запах, точно, я помнил её…
Яхве воздаст – пронеслось в восполненной памяти. Я будто пытался вспомнить забытый сон, но плохо что получалось.
Где я это слышал?
Яхве воздаст…
Дорога, машина, я еду по трассе, впереди только путь и проблески фар, красно-жёлтые огни сливаются в множество светящихся пятен.
Я поворачиваю голову. В машине я не один…
Меня будто пронзило током изнутри, из кричащей памяти, что обрушила на меня всё, что я почему-то забыл.
Мы едем в машине по трассе. Хосефа сидит рядом и смотрит в окно, у неё дрожат руки, но она не так бледна, как сейчас. Значит, мы ехали вместе? Но я же помню, что добирался до вокзала один! Меня подвёз водитель грузовика. Он травил несмешные шутки, неспешно качалась голова мопса на панели перед окном, неспешно покачивалось всё вокруг, и дорога, и лес, и я на этой дороге. Но где была Хосефа теперь? Почему не со мной?
– Живее-живее, – командовал Трэвис, сбрасывая всех по одному.
Я очнулся от той реальности, далёкой и такой зыбкой. Мы приближались к середине холма.
Поезд уже заметно сбавил свой ход. В вагоне пассажиров уже не осталось, мы зашли в тамбур.
Полянский присел, держа умирающую Хосефу. Если ещё минуту назад её веки дрожали, то сейчас пропала и эта дрожь. Я пытался вспомнить тот день.
Я на переднем сиденье грузовика. Где я его поймал? На дороге? У меня сломалась машина, и я поймал грузовик. Как же сводило желудок, на языке металлический привкус… Нет, не на дороге. Сломались мы ночью, а в грузовик я сел уже утром. Да, это было утро – ясное, светлое, словно день. Но где мы провели всю ночь?