Xамза

– Я все время думаю об этом, теряюсь в догадках...
– Алиджан на мгновение задумался и, решившись, сказал о том, что давно не давало покоя его душе: - А может быть, на вас уже имеет виды кто-нибудь из шейхов?

Санобар боязливо встрепенулась.

– Вай, умереть мне лучше! Что вы говорите, Алиджан-ака?

Отец умрет, но не согласится на такое. Свою единственную дочь...

Нет, ваши подозрения напрасны.

Алиджан, словно не слыша ее, продолжал:

– Я знаю вашего отца. Как ни суров он с виду, а с шейхами всегда мягок и уступчив. Особенно с шейхом Исмаилом. Он во всем покорен ему.

– Так что же вы советуете? Говорите же!
– нетерпеливо дернула плечиком Санобар.

– Есть один выход - бежать!
– решительно произнес Алиджан.

– Ну, предположим, мы убежим... Куда? Как будем жить?

Где? Может получиться, что без родного дома головы негде будет преклонить. Как говорится, до неба далеко, а в сырой земле нелегко... Вы думали об этом?

– Амантай сказал мне, - приободрился Алиджан, - что сейчас бедняк дехканин нигде не пропадет, власти везде с ним считаются.

– Куда же мы поедем?

– Да в город же! До Ферганы два шага! Потом уедем в Самарканд или в Ташкент. Сейчас не старые времена. Где бы мы ни были, Советская власть не допустит, чтобы мы очутились на улице. Я пойду на завод...

У Санобар заблестели глаза.

– А я что буду делать?

– Что захочешь! Ты сможешь учиться, например, на врача.

– Я не хочу быть врачом!..
– Санобар гордо подняла голову и отвернулась.
– Я буду учиться петь. Я хочу петь песни в театре.

– В театре?
– с явным неодобрением переспросил Алиджан.
– Если вы будете петь в театре, сотни мужских глаз будут смотреть на вас. И вам станет стыдно. А что скажет ваш отец?

– Вы не очень-то задавайтесь, что все знаете про театр.

Я вижу, вы уже сейчас злитесь и ревнуете... Разве я одна выйду на сцену? Рядом со мной будут и другие певицы...

– Но все-таки было бы неплохо, если бы вы стали врачом или учительницей. Амантай говорит...

– Ваш Амантай сказал своей Мехри, что после свадьбы она может бросить паранджу и учиться там, где ей захочется...

Алиджан, конечно, понимал, что Санобар всего лишь шутит.

И тем не менее, сделав виноватый вид, сказал:

– Да нет же, что вы! Разве я против того, чтобы вы учились петь песни в театре? Я верю, что у вас это получится.

А Санобар вся эта игра нужна была, наверное, для того, чтобы почувствовать себя свободной и взрослой. Она как-то необычно взглянула на Алиджана, и тот, осмелев, снова взял ее руку, несмело притянул к себе и, волнуясь, прошептал:

– Согласна? Поедешь со мной?

– Когда?

Впрочем, ей уже не нужен был ответ. Она положила голову на грудь Алиджана и закрыла глаза.

– После возвращения из Самарканда Ташпулат все узнает: где можно учиться, где работать... У него, оказывается, и в Ташкенте есть знакомые.

Санобар молчала.

– Я хочу доверить тебе одну тайну, - шепотом сказал Алиджан.

Санобар, насторожившись, с любопытством посмотрела на него.

– Ташпулат-ака многое видел и пережил, он рассказывал мне кое-что, а я записывал в его тетрадь. Он увез ее с собой, чтобы раскрыть перед властями тайны шейха Исмаила...

– Какие тайны?

Но Алиджан, не отвечая, поднял голову, прислушиваясь к чему-то.

– Кажется, твой отец ищет тебя...

– Ой, совсем забыла!
– всплеснула руками Санобар.
– Я же несла ему обед!

Из-за уступа скалы послышался голос Шадмана:

– Санобар! Эй, Санобар!.. Куда ты запропастилась, доченька?

Старик уже привык к тому, что, как только солнце оседлает вершину горы Букан, дочь приносит ему еду в поле, которое было расположено неподалеку. И теперь, решив, что Санобар, очевидно, задержалась по хозяйству, сам шел ей навстречу.

– Папа идет сюда, - испуганно сказала девушка, - что будем делать?

– Ничего не будем делать, - ответил Алиджан.
– Подождем его здесь. Заодно и поговорим обо всем.

К водопаду вышел Шадман. Увидев дочь, остановился как вкопанный.

– Что это такое?! Стоишь с открытым лицом рядом с чужим мужчиной! Где твой стыд?

Алиджан сделал шаг вперед.

– Не упрекайте ее. Это я виноват. Мы немного разговорились. Если бы вы позволили, то я...

Но Шадман так свирепо посмотрел на йигита, что слова сами застряли у Алиджана в горле. Он опустил голову и носком сапога стал разравнивать землю перед собой. Санобар стояла, закрыв лицо чимматом.

– Здесь рядом находится гробница святого Али Шахимардана, нашего великого святого!
– закричал Шадман.
– А ты, без всякого почтения к его святому духу, говорил тут, наверное, разные грешные слова моей дочери!..

Шадман схватил дочь за руку и дернул к себе.

– А ну, шагай за мной!

– Шадман-ака! Атаджан!
– метнулся к нему Алиджан.

– Не становись преградой на моем пути, парень, не то плохо тебе будет. Прочь с дороги!

Упорно умолял Алиджан выслушать его, но Шадман тащил дочь за собой до самого кишлака, то и дело дергая ее за руку.

Гнев ослепил его.

Когда они вошли в дом, Шадман заговорил таким голосом, что Санобар стало страшно:

– Ты потеряла стыд! Как ты могла стоять лицом к лицу с чужим мужчиной и разговаривать с ним?

Санобар ничего не понимала. Почему так разгневался отец?

Что произошло? Что случилось?

И в самом деле, Шадман всегда любил Алиджана, как родного сына, уважал его, хвалил, а если Алиджану случалось заходить к ним, то и не знал, куда посадить его, говорил ласково "сынок мой", "верблюжонок мой". Сегодняшнее поведение Шадмана было прямо-таки необъяснимым.

Особенно задели Санобар слова "чужой мужчина". Как это вдруг может стать чужим человек, который еще совсем недавно был самым близким отцу, а для нее, Санобар, самым добрым, самым заботливым, самым ласковым? Она и сейчас верит ему больше, чем кому-либо на свете. Нет, он не чужой, ведь он навеки собирается связать свою судьбу с ее судьбой. Разве отец не знал об этом? Знал, чувствовал, понимал. Сколько раз видел он их, когда они стояли вместе и разговаривали. В такие минуты он обычно хмурился и, только делая вид, что ничего не замечает, шел себе дальше. Да и то сказать, между ними никогда и ничего не происходило такого, что могло бы внушать опасения.