Xамза

– Ваша дочь и мой сын любят друг друга...

– Кто вам сказал, что моя дочь любит вашего сына? Она вам об этом сказала?.. Моя дочь будет любить того, кого я дам ей в мужья!

– Мне сказал об этом мой сын.

– Ваш сын молокосос! И, судя по тому, что послал вас ко мне, еще и глупец!.. Но вы-то, вы-то, взрослый человек, как вы рискнули прийти с таким безнадежным делом к порогу моего дома?

– Вы сами вызвали меня осмотреть вашу жену. Или вы уже забыли, что я лечу вашу жену?

– Ах, вот оно что! Вы хотите использовать свое табибство?

Теперь понимаю, понимаю... Вы заставляли Зубейду приходить к себе домой якобы за лекарствами, а на самом деле для того, чтобы ваш сын мог там встречаться с ней!

– Послушайте, Ахмад-ахун! Хотя вы и бай, человек известный и уважаемый, но сейчас ваш рассудок помутился от гнева.

Я не позволю вам оскорблять моего сына и меня самого. Я вам не кто-нибудь, а врач! Меня знает народ...

– А мне наплевать на тех, кто тебя знает! Ты пришел сватать мою дочь с дыркой в кармане... А знаешь ли ты, несчастный, что ее хотел взять в жены младший сын Рузибая из Андижана? Но я отказал ему, потому что всех его денег не хватит на то, чтобы оценить красоту моей дочери...

– Деньги, деньги... Везде только деньги. Ничего вы не видите в жизни, ничего не хотите знать, кроме денег.

– Да, деньги! Которых ты не любишь! Потому что у тебя их нету!.. Потому что ты не умеешь их наживать!

– Что вы кричите, словно вас укусил скорпион?

– Хватит. Уходи. И не смей больше показываться мне на глаза. А сыну передай: если он посмеет причинить моему имени хоть малейший ущерб, ему несдобровать. Скажи, чтобы он перестал думать о Зубейде. Для своей же пользы. Иначе ему не сносить головы.

– Вы угрожаете?

– Да, угрожаю. И не я один.

– А кто еще?

– Мою дочь берет в жены Садыкджан-байвачча, тебе понятно? И сватом у него будет Миян Кудрат.

– Продал, продал дочь, презренный барышник!

– Убирайся! Вон из моего дома!.. Эй, кто там? Вышвырните его на улицу!

Ахмад-ахун бушевал. Пережитое ночью унижение придавало ему силы. Теперь настал его час. И хозяину дома очень хотелось, чтобы страх, испытанный им в собственном доме, передался другому, чтобы этот липкий страх, до сих пор сидевший внутри, обернулся бы в нем грозным хозяйским гневом.

Но согнувшийся однажды жалок в своей попытке выпрямиться. Жалок он сам, ничтожны его слова, беспомощен и бессилен гнев в устах уступившего гордость и честь в обмен на выгоду.

И даже на собственную жизнь.

– Грязь! Помои!
– в бешенстве кричал Ахмад-ахун.
– Та

биб для нищих! Иди нюхай свои порошки, собранные под хвостом у барана! Пей свои капли, настоянные на гное дохлых шакалов!

Ибн Ямин дрожал от ярости. Брезгливость и отвращение к обезумевшему старику сменились ненавистью.

– Будь ты проклят, - тихо сказал лекарь Хаким, - будь ты проклят со всеми своими деньгами...

4

Пора, давно пора познакомить читателей с человеком, имя которого уже неоднократно упоминалось в нашем повествовании, дела которого занимают далеко не последнее место в описываемых событиях, а судьба которого еще не один раз переплетется с судьбами остальных героев.

Имя этого человека, как уже, наверное, догадались наиболее проницательные читатели, Садыкджан-байвачча.

Вот он вышел из конторы своего завода и остановился около главного крыльца, поджидая коляску.

И пока он ждет ее, рассмотрим его внимательно.

В облике этого человека запоминается прежде всего некая нетерпеливая и властная любознательность. Пытливо всматривается он в каждую, возникшую перед ним фигуру, прислушивается к разговорам, он как бы готов вмешаться в любой эпизод и любое событие. По его постоянной и сосредоточенной напряженности чувствуется, что он будто стремится запомнить все происходящее вокруг, старается ничего не упустить из виду. А если что-то задерживается в его поле зрения своим несоответствием его представлениям, не задумываясь ни на секунду, может тут же все изменить по-своему.

Костюм Садыкджана-байваччи отчасти передает страсти его характера. Белый сюртук с золотыми пуговицами делает похожим на опытного, независимого, дипломированного инженера, работающего по вольному найму. Кавалерийское галифе, лаковые сапоги, серебристого цвета шелковая чалма, златотканый бухарский халат поверх сюртука - продуманное смешение стилей: деловитого, "полуколониального" и местного, традиционно восточного, в национальном духе.

И только одна деталь внешнего вида почти необъяснима:

зеленый галстук-бабочка под белым воротничком безукоризненно накрахмаленной сорочки. Эта легкомысленная "бабочка"

несколько размягчает четко сложившееся представление о натуре ее хозяина, ставит где-то рядом вопросительный знак...

Остается разглядеть лицо байваччи. Оно выразительно и даже красиво большие черные глаза, стреловидные брови, очень прямой нос. Классический профиль восточного повелителя, к ногам которого падают плоды утех и вожделений со всех райских деревьев мира.

Но резкие прорези вертикальных складок в уголках плотно сцепленных губ и крупный подбородок несколько нарушают традиционно восточный тип. Эти прорези и подбородок - человека активной, практической сметки, привыкшего ежедневно принимать выигрышные деловые решения, который не ждет, пока плоды созреют и упадут, который не подбирает их с земли, а срывает с ветки сам, который ежесекундно готов начать трясти древо рая, а если найдется оптовый покупатель на этот вид древесины, прикинуть - не выгодно ли вообще срубить все райские кущи, распилить их и доставить в хорошо упакованном виде по адресу, указанному оптовым покупателем?

...Подъехала коляска личного выезда. Садыкджан, подобрав полы бухарского халата, легко вскочил в нее. Ткнул кучера в спину. Породистый, рослый, хороших кровей вороной жеребец - любимец хозяина, оскалясь и закусив удила, фыркнул, уронил клок пены и резво взял с места.

Через двадцать минут Садыкджан-байвачча уже въезжал во двор своего дома.

Слуги, почтительно наклонив головы, стояли с двух сторон на ступенях входа - от нижней до верхней. Байвачча быстро взбежал на веранду. Резко обернувшись, подозвал старшего слугу, спросил отрывисто: