Xамза

Исчезало, чтобы снова возникнуть и снова исчезнуть - бесследно, нематериально, неосязаемо.

Он пытался, сделав усилие, думать о Зубейде чуть дольше, чем видел перед собой ее лицо, но безостановочный, неумолимый, ненасытный ритм погрузки хлопковых тюков в железнодорожные вагоны рассыпал его мысли и воспоминания; только и было времени, чтобы вернуть их - в те несколько секунд, когда один тюк был сброшен с плеч, а другой еще не взвален; но тягостное ожидание следующей ноши лишали память упругости, и драгоценные, вольные, живые секунды превращались в тупое, мертвое и почти животное ожидание нового удара рогожного тюка по спине.

А утром и вечером, шагая на станцию и возвращаясь оттуда, он спал на ходу с открытыми глазами, механически переставляя ноги, и все было отнято и отключено у него - ум, память, сердце, нервы, прошлое, настоящее, будущее.

В эти дни в доме Хамзы (вернее, в доме его отца Хакиматабиба) случилось несчастье. Неожиданно и тяжело заболела дочь ибн Ямина, старшая сестра Хамзы Ачахон.

...Войдя в комнату сестры, Хамза поклонился сидевшей около постели больной Джахон-буви. Мать подняла на сына немощный, полный старческих слез взгляд и покачала головой - нет никакого улучшения.

Ачахон дышала тяжело, дрожь то и дело пробегала по ее телу, губы были бескровны, обкусаны, худые плечи утонули в подушке.

Густые черные волосы траурно окаймляли белое восковое лицо, красивое еще две недели назад, а сейчас похожее на маску.

Услышав, что кто-то вошел, Ачахон открыла глаза.

– Ах, я все равно умру, - тихо простонала она, - зачем ты так долго мучаешь меня, аллах? Уж лучше бы скорее забрал к себе...

– Потерпи, потерпи, бог милостив, - утешала Джахон-буви дочь.
– Но не зови его к себе слишком рано. Аллах сыплет недуги людям горстями, а забирает обратно щепотками. Придет время - он поможет тебе, исцелит тебя.

Сестра посмотрела на брата, слабо улыбнулась ему.

– Хамза, - прошептала Ачахон, и по щеке ее скатилась слеза, потом вторая, - если бы я знала, что твоя свадьба с Зубейдой будет скоро, я бы умерла спокойно...

Хамза тяжело вздохнул.

И вдруг он почувствовал, как вся болезнь сестры, так мучительно и долго терзавшая ее изможденное тело, почти физически перешла к нему, стеснила грудь, сдавила сердце и, соединившись с его собственной болью, которую он загнал куда-то очень далеко, на дно души, останавливает дыханье, холодит руки и ноги, вынимает мозг...

Вдруг с ледяной ясностью он понял, что никогда и нигде никакой его свадьбы с Зубейдой не будет.

И слова, которые он гнал от себя, которые старался забыть, от которых прятался, как ребенок, вдруг выплыли перед ним - слова о том, что его Зубейду, без которой он не мог жить, его счастье, единственное и неповторимое, продали и купили, как вещь, как товар...

– Неужели, - дрогнувшим шепотом спросил Хамза у матери, - неужели отец не может найти никакого лекарства, чтобы спасти Ачахон?

– Эх, сынок, - запричитала Джахон-буви, вытирая слезы, - разве можно найти лекарство от сглаза? А нашу семью кто-то сглазил - это уж точно. Шайтан слишком часто стал заходить к нам в дом. Видно, кто-то из нас сильно разгневал аллаха - вот он и посылает нам напасти одну за другой, одну за другой...

– Ах, жизнь моя молодая, несчастная моя жизнь!
– стона

ла, извиваясь от боли, Ачахон.
– Когда же я умру?.. О аллах, в чем я провинилась перед тобой? Возьми меня быстрее, только не мучай, только не му-у-чай!..

Хамза больше не мог видеть страданий сестры. Стремительно выйдя из женской половины дома, он пересек двор и вошел в комнату отца, в которой Хаким-табиб принимал очередного больного.

– Отец, - дрожащим голосом заговорил Хамза, - Ачахон умирает! Неужели вы...

– Подожди, сын, - оборвал его ибн Ямин, - я закончу осмотр и позову тебя.

Хамза снова выскочил во двор, обогнул террасу и, прижавшись спиной к стене, медленно сполз на землю.

Он закрыл глаза, и перед ним сразу возникла картина: через двор товарной железнодорожной станции идет человек в белом полотняном костюме и соломенной шляпе, держа в руке чемоданчик, на котором в маленьком белом кружке нарисована смешная "букашка" - такой же маленький красный крестик.

Это "урус-табиб" - русский доктор Смольников. Его вызвали на станцию, потому что одного из железнодорожных рабочих сильно обожгло на путях паровозным паром.

"Урус-табиб" приехал в Коканд, как говорили про него знающие люди, из Сибири - отогреться под южным солнцем после долгой жизни на Севере. А на Север доктора Смольникова сослал царь. За политику.

"Может быть, позвать русского доктора к Ачахон, может быть, русский доктор сможет помочь сестре?.. Но ведь рядом отец, он же тоже врач".

Хлопнула калитка - ушел больной. Ибн Ямин, выйдя во двор и увидев сына, подошел, сел рядом.

– у Ачахон очень тяжелая болезнь, - говорит отец, - я ничего не могу сделать. Мы, табибы, лечим только травами, иногда вправляем вывихи... А здесь болезнь ушла вовнутрь, здесь нужен нож...

– Нужно резать, да?
– спросил Хамза.

– Да, нужен хирург.

– Русский доктор умеет резать?

– Русский доктор?
– переспросил ибн Ямин.
– Конечно, умеет.

– Нужно позвать русского доктора!

Хаким-табиб поднял на сына взгляд, покачал головой:

– Это невозможно. И ты знаешь почему... Русский доктор - человек другой веры, он чужой для нас.

Хамза вскочил на ноги.

– Это говорите вы, табиб, знаменитый в народе лекарь, к которому люди идут лечиться? Значит, моя сестра должна умереть? Значит, она должна стать жертвой невежества?

– Замолчи, Хамза! Мужские руки иноверца не могут прикасаться к женскому телу, к телу моей дочери! Мусульманин не имеет права пренебрегать заповедями шариата, он не должен нарушать их!.. На тебе лежит благословение святого Али-Шахимардана. Это он, Али-Шахимардан, внушил тебе божественный дар поэзии, это он научил тебя писать стихи... Как же ты можешь после этого быть настолько неблагодарным святому Али и требовать от меня, чтобы я нарушил законы нашей религии?.. Если мы позовем русского доктора, нас подвергнут религиозной казни - закидают камнями...

– Теперь я понимаю, - с горечью сказал Хамза, - почему из десяти ваших детей в живых осталось только трое. Своей верностью заповедям шариата вы уморили семерых моих братьев и сестер!..

– Эх, сынок, сынок, ты сам не ведаешь, что говоришь... Наши дети умирали маленькими потому, что так было угодно аллаху.

Он дал их мне и твоей матери, когда захотел, он же и забрал их обратно, когда они стали нужны ему самому.

Стоны и крики Ачахон из женской половины доносились все чаще. Хаким-табиб сидел на земле перед своим домом, понуро опустив голову.