Xамза

– О, мой хазрат!
– кричал шейх Махсум.
– Да ниспошлет вам аллах милосердие! Ради нашего великого уважения к вашему отцу, святому Ак-ишану, пощадите меня, простите меня, грешного, не проклинайте, не изгоняйте! Еще до вечера я принесу вам тысячу золотых таньга!

Миян Кудрат брезгливо наблюдал за извивающимся перед ним молодым шейхом.

– На прошлой неделе в Шахимардан в дар святому Али привезли одну несравненную красавицу, - стонал Исмаил Махсум.
– Я захватил ее с собой в Коканд... Сегодня же она будет доставлена к вам в гарем, хазрат!

– Собери деньги!
– властно приказал Миян Кудрат.

Шейх Исмаил, ползая по одеялам, как годовалый младенец,

быстро собрал монеты.

– Дай сюда!

Махсум протянул кисет Мияну Кудрату

– Богатства мира должны служить нам в этом мире, - нравоучительно сказал святой.
– Да пойдет твоя тысяча таньга и эти сто золотых во искупление твоих же грехов.

Шейх согласно кивнул.

– Отдаешь женщину?
– прищурился святой.

– Отдаю, - всхлипнул шейх.

– Поклянись!

– Клянусь кораном и шариатом!

– Достаточно было, если бы поклялся чем-нибудь одним. Но если ты клянешься сразу и кораном и шариатом, значит, ты глубоко осознал свой грех и находишься на пути к исправлению...

Пойди скажи, чтобы нам принесли чай...

Выпив несколько пиалушек, Миян Кудрат посветлел лицом - суровое, жесткое выражение ушло из его глаз.

– Ну, как поживаете, мой шейх?
– торжественно обратился Миян Кудрат к Исмаил-у Махсуму.
– Как ваше здоровье, дела? Все ли хорошо дома? Благополучны ли семья, жены, дети?

– Слава аллаху, все хорошо, хазрат. Моя семья живет вашими молитвами.

– Теперь слушай, Махсум, внимательно, для чего я вызвал тебя из Шахимардана, - наклонился вперед святой.
– У меня был разговор с полицмейстером Медынским...

Шейх Исмаил проглотил подошедшую к горлу слюну.

– Ты знаешь поэта Хамзу?

– Конечно, знаю.

– Этот дерзкий и нахальный йигит сильно провинился перед русскими властями... Давно грешит он и перед нашей религией.

Он читает газеты и журналы, выходящие не только здесь у нас, в Туркестане, но и в Баку, в Уфе и в Казани. Он связан с мусульманами во всех этих городах, посылает им свои стихи против корана и шариата. Так сказал Медынский... Теперь слушай дальше. Он подбивает на чтение газет и журналов некоторых молодых мусульман в Коканде. Этого допустить нельзя! Нужно помочь русским властям...

– Какой грешник! Какой мошенник!
– зацокал языком шейх Исмаил.

– Вот именно!

– Вах, вах, вах!
– возмущению Исмаила Махсума не было границ.-Предал веру, предал шариат, предал наши обычаи!

– Ты помнишь тот день, когда много лет назад у нас в Шахимардане на радении дервишей умер мальчишка, сын какого-то торговца?

– Конечно, помню. Как можно забыть такой день?

– Так вот в этот же день в Шахимардане я своими руками срезал с головы Хамзы ритуальную косичку и объявил святого Али его покровителем. Хамзе было тогда семь лет.

– Вай, вай, вай! Как же он попал, такой маленький, в Шахимардан?

– Его привел отец, Хаким-табиб.

– Хаким-табиб? Я знаю его.

– Это смиренный, послушный, набожный мусульманин. Через него мы и должны оказать давление на сына. Этим займешься ты...

– А мазар Али-Шахимардана?

– Мазар пока постоит без тебя. Возле дома Хакима-табиба все время должны находиться наши люди. Пошлешь туда нескольких дервишей, у которых еще не отмолены перед аллахом большие грехи. Передай им от моего имени, что всевышний снимет потом с них эти грехи... Напротив дома Хакима-табиба есть баня. Пусть наши люди с утра до вечера толкутся около бани и следят за Хамзой - куда пошел, с кем встречался, о чем разговаривал, понял?.. А ты сам, как смотритель и сберегатель гробницы, должен будешь распустить слух о том, что святой Али снимает свое покровительство с Хамзы за великие его прегрешения против корана и шариата. И это сделает его посмешищем в глазах всех мусульман города и ослабит влияние среди тех, кого он подбивает на чтение, понял?

– Понял, хазрат, понял.

– А потом мы возьмемся за его отца. Пригрозим ему изгнанием из мечети, отлучением от ислама, похоронами без савана...

Шейх Исмаил Махсум молчал, неподвижно глядя в одну точку.

– Ну, что ты замолчал?
– насторожился святой.
– Не хочешь браться за это дело?

– Значит, вы вызвали меня, хазрат, в Коканд для того, чтобы следить за Хамзой, а не для того, чтобы я привез вам вашу долю из пожертвований мазару?

– Жалеешь, что поторопился, обещав мне тысячу таньга и свою несравненную красавицу?

И святой Миян Кудрат оглушительно захохотал.

– Жалею, хазрат, - искренне сказал шейх Исмаил.
– То дело, которое вы поручаете мне, я бы мог сделать, и не принося вам тысячу таньга.

– Прикуси свой поганый язык, - злобно сдвинул брови Миян Кудрат.
– Ты отупел в своем Шахимардане и разучился быстро соображать. Поэтому и потерял одну тысячу таньга. Но не жалей о них!.. Я вызвал тебя в Коканд для того, чтобы ты встряхнулся, посмотрел на людей, набрался ума-разума и сделал угодное исламу дело... Ты хотел утаить деньги, но аллах видит все, и я вижу все. Потому что и для тебя, и для всех других мусульман я и есть и аллах, и наместник пророка Магомета на земле в одном лице сразу. Благословение всевышнего снизошло на меня! Я имам для всех мусульман Туркестана! Ты понял меня, шейх?

– Понял, хазрат, понял...

– А за Хамзу ты будешь иметь Шахимардан еще на много

лет вперед. Ты будешь богатеть около гробницы, как продавец воды на берегу реки. Ты будешь торговать воздухом и надеждами, а в карман класть золото!.. Потому что, пока есть Шахимардан, есть и мы. Потому что, пока богатеет Шахимардан, богатеем и мы. Потому что Шахимардан - это крепость ислама!

Уже несколько дней работал Хамза грузчиком на городской товарной железнодорожной станции. С должности конторщика его уволили сразу, как только он пришел на завод после болезни.

– Если не хочешь совсем без заработка остаться, - сказал старший писарь, - иди прямо на станцию. Спросишь нашего приказчика - он тебя и определит в артель. Там всегда лишние спины нужны.

В первые дни все тело болело и ныло как одна сплошная, незаживающая рана. Усталость холодным сквозняком неслась через пустую душу. На плечах и на шее висели чугунные гири.

Хотелось только спать. И он, приходя вечером домой с работы, ложился и проваливался в бездонное ущелье сна до самого утра.

Иногда днем, сквозь заливавший глаза пот, в густой хлопковой пыли на фоне огромных рогожных тюков, взмокших полосатых халатов и обнаженных по пояс, лоснящихся от жары мускулистых фигур грузчиков, которых набирали в основном из босяков, возникало грустное лицо Зубейды, но ежесекундное физическое напряжение, необходимое на каждом шагу, при каждом движении, "съедало" это прекрасное видение, и оно исчезало, таяло в зыбком мареве душного воздуха, в криках, ругани, железном лязге вагонов, свистках и гудках паровозов.