Я – инквизитор

К несказанному своему удивлению, Игорь Саввич покорно опустился подле нее на пол.

— Ох, батюшка, — проворковала девица. — Всё те вопросы спрашивать! — Провела легонько по густым волосам отца Егория. — А красив ты, батюшка! Уж любили тебя, ась? — И закрыла ему рот узкой душистой ладошкой.

Что-что, а красивым себя отец Егорий не считал. И значения собственной внешности особого не придавал. Но похвала приятно задела, и большая его голова как бы сама собой пригнулась вниз, легла щекой на теплое бедро. Пальчики ласково прошлись по затылку, шее…

— Чую, тоскливо тебе, батюшка, — приговаривала девица. — Суровым-то завсегда тоскливо. Особенно как солнышко сядет. Ночи-то нынче — ох, дли-инные!

И, наклонясь, поцеловала отца Егория в висок, загородив от света упавшими волосами. Нежные пальчики гладили легонько его мускулистую шею, пробуждая забытые уже воспоминания.

— Ты ослабь себя, батюшка, распусти! — И, обдавая теплым дыханием: — Хошь, спою тебе?

Отцу Егорию казалось, что он спит. И не на твердом холодном полу, а в мягких глубоких перинах.

А девица уже завела у самого его уха хриплым обволакивающим контральто:

— Ой, гляжусь я в зеркало, не навижуся! Ой, на тело белое во шелку! Ой, зову я кречета, бела кречета «Пей ты, пей, мой кречете, боль-тоску! Полети, мой кречете, к морю синему, Понеси кручинушку ты мою. Донеси, мой кречете…

Как сквозь сон слышал отец Егорий жалостный голос. Иногда он засыпал, иногда просыпался, чтобы уловить еще несколько слов.

— На воду не опусти, наземь не срони, Донеси, мой кречете… …ретивое, …чтоб не жить, не быть ему…

И как будто кто выплеснул на голову отцу Егорию шайку колодезной воды!

Враз подскочил он, стряхнул с себя клубящийся, дымный голос, как скверный сон.

Девица тоже содрогнулась, вскинула вверх бездонные очи — и оледенело сердце отца Егория.

Захолонуло сердце, а все ж протянул ручищу: схватить хрупкое плечико…

Однако ж не сумел. Девица поднялась, быстро и грациозно, одновременно уклоняясь от монаховых пальцев. Серая шаль летучей мышью сорвалась с плеч, мелькнула в воздухе и сама собой втянулась в приоткрытую печь.

Рука отца Егория повисла в воздухе…

— Жарко тут у тебя, — сказала девица, помахав кистью возле обнаженных грудей.

Игорь Саввич подался назад, отшатнулся, но девица поймала его за бороду неестественно вытянувшейся рукой, привлекла к себе.

— Экий ты, батюшка, нервический! — И хихикнула.

Отец Егорий сам попытался ухватить ее, но та увернулась. Игриво, но чувствительно шлепнула Игоря Саввича по заду.

В воздухе скверно пахло паленой шерстью.

Девица уронила к ногам шелковую юбку. Аккуратно ставя босые ноги, перешагнула через нее и пошла на пятящегося отца Егория, не отпуская его бороды.

Была она белая до голубизны, худющая, с длинными тяжелыми грудями, узкими бедрами и плешивым лобком.

Отец Егорий уткнулся спиной в холодную сырую стену и больше от безвыходности, чем от желания бороться, ухватился за черный воздушный локон.

Слабый разряд уколол его ладонь. Игорь Саввич рванул волосы, и они с негромким хлопком отделились от девицыной головы. Отделились и повисли мочалкой в поднятой руке отца Егория. С испугу он тотчас разжал пальцы, и волосья, вспорхнув, вслед за шалью полетели в печь.

Голова девицы, провожая их полет, повернулась на длинной шее на сто восемьдесят градусов, показав круглый матовый затылок.

— Господи Иисусе! — прошептал (вспомнил наконец!) отец Егорий, занося руку для крестного знамения.

Девица обернулась мигом и твердой пяткой врезала ему в живот, припечатав к стене.

Отец Егорий ахнул, а девица выросла едва ль не на полметра, так что сморщенные темные соски оказались на уровне носа Игоря Саввича.

— Нишкни! — крикнула, как взлаяла, она.

И запрокинула железной рукой голову отца Егория, накрыла его заросшие бородой губы невероятно огромным ртом.

Отец Егорий захрипел, силясь вздохнуть. Левая рука его вцепилась в висящий на груди крест.

Девица оторвалась наконец, жарко выдохнула в лицо. Рука ее, пролезши под ворот американского костюма, впилась в позвоночник Игоря Саввича. Он затрепыхался было, как схваченная птица, но тут же затих, с ужасом глядя в болотные огромные глаза над собой.

— Лай! Лай! Лай! — пела девица басом, распластывая его по стене.

Голова отца Егория моталась, как кукольная.

— Лай! Лай! Лай!..

— Господи Иисусе, — едва слышно прохрипел он, сдавливая в ладони теплый металл распятия.

Девица откинулась назад. Рот ее оскалился мелкими редкими зубами. Больно схватив отца Егория за плечи, она вздернула его над полом и шваркнула об стену с великаньей силой.

Игорь Саввич, проехавшись спиной, упал на пол, ударился подбородком об острое девицыно колено, повалился набок… И закричал, когда она, ухватив за волосы, вновь поставила иеромонаха на ноги. Ростом теперь девица стала под самый потолок. Глаза отца Егория были немногим выше ее глубокого, как бутылочное горлышко, пупка, а пение уже доносилось сверху, как бы ниоткуда.

Зато сам он почему-то перестал дрожать, да и слабость противная уходила понемногу. Смятый и брошенный, отец Егорий вдруг почувствовал, что наливается легкой, воздушной твердостью.

— Огради мя, Господи! — произнес он внятно.

И, упершись правой рукой в горячий живот, а левой сжав крест, толкнул ненавистное тело со всею вновь пришедшей силой.

Непомерноростая девица пушинкой отлетела к противоположной стене. Лицо ее задергалось, как у паяца, руки устремились к отцу Егорию.

Торопливо осенив себя Крестным Знамением, он произнес:

— Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста и сохрани мя от всякого зла!

И пока он говорил, девица, шипя, как проколотая шина, съеживалась и все уменьшалась, уменьшалась.

На сердце отца Егория стало легко, как после Причастия. Он засмеялся прежним своим могучим басом.

Головка девицы, ставшей теперь ростом не более пятилетнего ребенка, вдруг полыхнула зеленым пламенем. Девица дико взвизгнула, прыгнула к отцу Егорию, выставляя когтями согнутые пальцы. Но не долетела. Кожа ее потекла с макушки наподобие горящей пластмассы, открывая зеленоватую черепную кость, тельце вспыхнуло смрадом. Скрюченные пальчики скребнули по столу, разорвав клеенку и оставив на дереве глубокие борозды. Волна зловония обдала отца Егория. Он торопливо перекрестился в третий раз. Девицы уже не было — лишь муть, повисшая в воздухе. Через мгновение исчезла и она.