Ядро ореха

И это было ново, было увлекательно. Но все же больше всего бросались в глаза изменения, происходящие в самих людях. В первые годы с языка ардуановцев не сходили разговоры о том, что надо бы возвращаться в родные края, купить хорошую крестьянскую лошадь, накопить денег да срубить добротную избу; в последнее же время многие думали ожениться и обосноваться на этом месте, поговаривали уже, что не место красит человека, а жить можно везде — все зависит от тебя самого.

И, как средоточие всего этого, виделся впереди древний весенний праздник труда, праздник татарского народа — сабантуй. Приближение его всколыхнуло всех почти одинаково. Вернее же, всегда, вечным спутником, живет этот праздник в сердцах людей; лишь жизненные заботы — переезды, устройство на новом месте — заслонили было думы о нем, скрыли их в хлопотливом тумане...

Но как только дела пошли более или менее на лад, как только очертились первые контуры комбината, вновь засиял сабантуй перед глазами татар, и душе захотелось его страстно и нетерпеливо.

Перед началом смены или когда собирались они в бараках, все заговаривал Бахтияр-абзый о сабантуе, просил упорно, чтоб сходил Мирсаит-абзый к начальству, выяснил там все в точности, договорился о времени и месте проведения.

Крутанов такого праздника не знал, был он из средней России, потому выразил некоторое сомнение.

— На стройке работает более четырех тысяч башкир и татар, товарищ Ардуанов. В любом празднике случаются шумы и скандалы — кто станет отвечать за последствия?

Мирсаита-абзый поддержал Хангильдян.

— Зря вы беспокоитесь, Никифор Степанович. Сабантуй — праздник труда. Никто там не напивается, не дерется, на сабантуе состязаются в ловкости и в силе. Мы, помню, в Перми проводили такой праздник — так все остались довольны.

— Это все хорошо, только, скажем, вот вы, товарищ партком, возьметесь ли сами за организацию этого дела?

— Безусловно.

— И отвечать будете?

— Конечно.

И Мирсаит-абзый с Хангильдяном, посидев два вечера после работы, определили уже точно место проведения сабантуя.

Чтобы не испугать секретаря, Ардуанов многого требовать не стал.

— С десяток горшков. В середине майдана шест надо будет вкопать. Ну, брус поперечный для битвы мешками. Победителям скачек и национальной борьбы — призы-подарки, И вот еще чего: сабантуй на сей раз проводится не в татарской деревне, а в новом поселке, и потому, наверно, не будет вышитых полотенец да узорных платков победителям в подарок — негде их собирать, понимаешь, товарищ секретарь? А знаешь ты, что в этом-то и есть вся красота сабантуя? Девушки и молодухи наши с ранней еще весны, как только начнет таять снег на полях, самые красивые свои подарки, всякие там вышитые, тканые, узорчатые, начинают готовить для сабантуя; и ждут потом, кому, какому батыру тот подарок достанется. Поэтому вы, товарищ Хан, — Мирсаит-абзый поглядел убедительно на секретаря парткома (так, по-свойски, называли секретаря парткома Хангильдяна рабочие, и многие даже не знали его настоящей фамилии), — так вот вы, товарищ Хан, сказали бы сами в постройкоме — мол, надо найти сорок — пятьдесят метров белой кисеи, столько же красной материи да хоть немножко сатина и шелка. Тогда девушки из бригады Шакира Сираева за две недели наготовят столько подарков, что хватит на всех батыров, а?

Договорились об этом тоже.

Хангильдян, однако, все же беспокоился, что праздник может пройти не очень гладко.

— Клянусь хлебом и солнцем, ничего не случится! — торжественно сказал Мирсаит-абзый и сам рассмеялся: вот ведь как хочется встретить сабантуй, даже клятвы в ход пошли!

— Понимаю я тебя, товарищ Ардуанов. Твоя бригада, конечно, ни с того ни с сего драку не учинит. Но ведь... есть и враги. Вредители, собаки, которые чувствуют, что наступил их последний час, оттого и бьются в предсмертной агонии, все укусить пытаются. Чего там греха таить — заставили же они нас недавно работать по колено в ледяной воде. Конечно, они здорово просчитались. Рассчитывали, подлецы, оставить нашу насосную на растерзание камским волнам. Рассчитывали, что рабочие придут в отчаяние, мол, зря стараетесь, зря тужитесь...

— Ну и как, товарищ Хан, не удалось еще напасть на след?

— Ничего, нападем, — сказал Хангильдян и положил на стол свой тяжелый кулак, густо поросший темными волосками. — Нам, товарищ Ардуанов, нельзя ослаблять бдительность ни на минуту. В первую очередь полную ответственность за праздник ты берешь на себя. А какой у нас там распорядок?

— Как это — распорядок?

— Ну, открытие празднества, ведение его — кому все это поручается?

— А... Обычно аксакалам, кому же еще, самым старым и уважаемым.

— Ну вот и найдите таких, создайте особую комиссию.

— Хватит ли этого?

Добавить к ним еще молодых, смелых, крепкоруких! Человек двадцать — тридцать. Повяжите красные повязки, и пусть рассеются среди народа, по всей гуще праздника. Пусть будут как постовые, стоящие на страже порядка!

— Будет, товарищ Хан, — сказал Ардуанов, и на осунувшемся от тяжкой работы лице его усталые, но не потерявшие своего блеска карие глаза озарились улыбкой.

17

Все шло своим чередом. Мирсаит-абзый, Бахтияр-абзый, вместе с ними Исангул Юлдыбаев, Киньябулат, Янбай Дауришев, из более уже шустрых парней Шамсутдин, Сибгат-Сибай, Нефуш — Певчая Пташка изо всех сил занимались подготовкой сабантуя. Но тут из Москвы, закончив учебу, приехала неожиданно Зульхабира Кадерматова.

Новость эта вызвала в бригаде Ардуанова сильнейший переполох. Оказалось, очень они соскучились по своей учительнице, каждому любо было б взглянуть на нее хоть разочек, сказать ей ласковое, от сердца, слово. И очень уж всем хочется, чтоб счастье пришло к Зульхабире большое и полное, оттого не могут они удержаться — советов да наставлений Нефушу прямо не счесть: полный, доверху, короб.

— Ты, скажем, Нефуш, с разинутым ртом не носись, пташек по деревьям не считай. А не то, гляди — проворонишь свою соловушку. Отхватит ее какой-либо чужанин, тогда спуску от нас не жди. Ты помни хорошенько, бригада наша ударная, и, как наша работа хорошая, так и... ну и того... Чтобы, значит, и крылья души были крепкие, чтоб их нельзя было сломить! Вот тебе надо было встретить ее на машине да прямо с парохода и везти самому, вот тогда, понимаешь, был бы ты настоящий джигит. Слушай, а ты написал ей хоть о том, что ты теперь самую хорошую специальность разучил — шофер?!

Краснеет Нефуш, что-то бормочет.

— Нет, ты правду говори, написал ей или нет? — нажимают на него ребята. Особенно Исангул старается и не смеется при этом, даже не улыбнется, серьезно так наступает:

— Ты, друг, к этому делу относись с большой ответственностью, понял? Стройка полна голодного воронья, которое так и пялит глаза по сторонам, чего бы хапнуть. Сморгнуть не успеешь, как такой оголодавший ворон сопрет нашу сестричку-учительницу, а твою будущую жену. Так что ты, друг мой, заруби на своем носу и имей в виду: не зевать!

— Истинно так! — дружно подхватывают ребята.

А Нефушу приятно, рот у него за ушами пропал. Сидит он, слушает с удивительным добродушием и спокойствием колкие подчас смешки друзей, не обижается ничуть. Наконец не выдерживает и простодушно раскрывает перед ними кипящие в сердце чувства, не боясь водопада новых насмешек.

— Так ведь я и привез ее со станции на своей машине...

— Иди ты?!

— Когда?

— Зульхи [44] письмо мне написала. Мотылек ты мой, дескать, летошный, пташка ты моя певучая, соловушка мой ненаглядный, ты, дескать, Нефуш Фахриев, кукушкин птенчик, в чужом гнезде выросший, не забыл ли ты, ветрогон, про свою учебу? Если же ты, она мне пишет, позабыл да позабросил книжки и тетрадки, остался если вдруг темным, неграмотным, как осиновый пень, в таком случае я, учительница твоя Зульхабира, и вовсе перестану думать, что живет на белом свете Нефуш — Певчая Пташка, да вычеркну это имя из молодого своего сердца. Видите, в каком таком направлении раскатились теперь мои дела!

44

Зульхи — сокр. от Зульхабира.