Янтарин

— У меня? У меня?! Ты первая женщина, которой наплевать, что рядом воняет труп, а пятнадцать минут назад её пытались изнасиловать.

— Никто меня не пытался… — впервые за это время её лицо залилось румянцем. — Они всего лишь хотели посмотреть…

Гельхен зло хохотнул, бухнувшись на колени перед Фелишей, впился сильными пальцами в худенькие плечи и как следует встряхнул её.

— Ты совсем сумасшедшая? Когда нормальные мужики останавливались на "посмотреть"? И чего тебя вообще понесло в этот гадюшник? Ради какой-то кости? Единорогу он уже не поможет, а тебе тем более без надобности. Тогда в чём дело?

Фелиша неопределённо пожала плечами. В тот момент свои действия она не обдумывала, просто хотела отомстить ненавистным убийцам за жизнь единорога. Рог заманчиво сверкнул из мешка — серебряный свет пробивался даже сквозь застывшую корку крови. Говорят, в нём сосредоточенна магия стихий, неактивная, но мощная, способная подарить жизнь. Или излечить от смертельной болезни. Или от не смертельной. Перед глазами всплыло прекрасное лицо сестры. Её незрячие глаза всегда болью отзывались в сердце Фелиши; сама Таша не считала себя увечной и всегда корила младшую сестрёнку за разбитые носы дворовой шпаны, распускавшей по этому поводу языки. Она всегда знала, кого и сколько раз поучала Фелиша, и как именно поучала, она тоже знала. Своих обидчиков Таша… жалела и называла слепцами, чего зрячая Фелиша не могла понять ни в шесть лет, ни в шестнадцать. И хотя Талина спокойно уживалась с собственной неполноценностью, её младшая сестра всегда мечтала подарить ей солнечный свет. Просто чтоб та увидела цвет неба и сияние звёзд. И даже постную физиономию вампира, который уделял принцессе куда больше внимания, чем собственный отец. Впрочем, король вообще редко уделял внимание отпрыскам, предпочитая гордиться ими на расстоянии и отгораживаться делами государственной важности.

— Может ты перестанешь меня взбалтывать? — тихонько попросила Фелиша. Гельхен тут же отстранился и, мрачный как туча, принялся стаскивать сухой лапник к костру. Девушка какое-то время молчала, наблюдая за скупыми всё ещё настороженными движениями спутника.

— Со мной правда всё хорошо, — наконец сказала она.

— Угу, — невнятно буркнул Гельхен, одними руками ломая здоровенный сук и бросая его во вспыхнувшее лиловым пламя.

— Нет, ну я не понимаю, — фыркнула Фелиша, подходя к наёмнику, отбирая сухие ветки и кидая их в огонь по одной, — я избавила тебя от истерики и душевных терзаний по поводу отсутствия носового платка, а ты же ещё и недоволен!

Гельхен усмехнулся — неожиданно весело и задорно, даже глаза перестали колоться и опять стали тёпло-серыми.

— Ваше Высочество, я польщён, что вы такого высокого обо мне мнения, но мне всего лишь не хочется терзаться страхом, что истерика будет, просто с опозданием. Будет неприятно обнаружить залитым себя слезами с ног до головы где-нибудь среди ночи — я не настолько сильный, чтоб вынести подобное испытание.

— Слёз не будет, — сухо пообещала девчонка. Гельхен насторожился.

— А что будет?

— Ничего, — пожала плечами Фелиша. — Я не знаю, что такое истерика. И что такое слёзы — тоже.

— Не умеешь плакать?

Она повернулась к нему спиной и пошла за очередной порцией лапника.

— Нет. Я росла в палаце, где исполнялось любое моё желание — королевской доченьке нет причин проливать слёзы.

…Маленькая рыжая дикарка внушала страх окружающим, даже профессиональным нянюшкам и опекуншам. Женщины с визгом удирали от чудовища, прикинувшегося девочкой, но не оставившего своих кровожадных замашек. Кто-то удирал от маленькой белой мышки с очаровательным, как казалось Фелише, розовым хвостом, кто-то "ломался" после ночного визита "маленького ручного привидения", в роли которого опять-таки выступала неугомонная принцесса (всего-то и надо, что накинуть простынь, выпачкать её фосфором и стонать поубедительнее); соль в каше, "нечаянные" подножки, растяжки на стульях, связанные шнурки сапог, иголки в постели, любимые цветы в ночных вазах и прочие бытовые неприятности выживали надсмотрщиц не хуже холеры. Мужчины тоже подозрительно косились на девочку, обожающую кидаться камнями, драться с хулиганами и буквально визжащую от холодного оружия. Маленький зверёныш. Потом девочка превратилась в девушку, но окружающие этого так и не заметили — она была "своим парнем" в компании воинов Диметрия — пожалуй, единственных, кто с восторгом воспринимал характер и поведение принцессы, и даже дворовая шайка, не единожды бившая и битая, считала, что воюет с принцем. Ненавидели, громко скрипели зубами и… уважали. Но так и не догадались, что воюют с девчонкой.

С девчонкой… Её упорно наряжали в платья, в комнату кто-то постоянно таскал ленты для волос и золотые гребни, наставники учили делать реверансы и танцевальные па, а в те редкие дни, когда у отца находилась свободная минутка и он изъявлял желание откушать в кругу семьи любимой оленины, Фелиша сидела, словно проглотив прут и не знала, за какую вилку хвататься, потому что предпочитала есть либо с ножа, либо руками. Просто так — в пику вечно занятому батюшке. Конечно, у неё был двойник, пусть и мальчишка, но похожий с ней один в один, но неужели отец даже не заподозрил, что тогда на балюстраде он называл Феликсом собственную дочь? Почему её привычки известны какому-то вампиру, но никак не родному отцу, не подходившему к дочери с момента смерти её матери? Ведь он так и не узнал, что шороху на крыше молельни надела именно его дочурка, а не нелюдь с огненными лупалками, даже не попытался выслушать сбивчивые извинения за подпаленную библиотеку, просто отмахнулся — да, мол, знаю, недоволен, но на злость времени нет. Как всегда. А Фелиша вместо того, чтоб угомониться, ещё больше распалялась и переносила свою злость с предметов и нянюшек на окружающих, тех, кого её жизнь не оставляла равнодушной. Веллерену доставалось больше всех, но принцесса не забывала и об армии остальных жалельщиков — подкармливала их подброшенными лягушками, пауками, выбитыми окнами в спальне или просто заброшенной за шиворот десертной ложкой.

Фелиша не хотела жалости. Ей просто нужно было почувствовать себя нужной. Не всем подряд — она всегда была слишком самостоятельной, чтоб зависеть от мнения окружающих, ей хотелось любви отца. Того самого, что когда-то в глубоком детстве таскал её чуть ли не в зубах, учил плавать в серебристом озерце где-то на юге Янтарного края, носился с ней на широкой спине мустанга, выловленного в северных степях, зажигал сигнальные огни на западе, провожая солнце в день солнцеворота и смотрел на него через восточное ущелье Кулан-Тар — Клыки Дракона, когда заря перекрашивает туманные горные хребты в бледно-розовой поволоке во все цвета радуги. Она объездила с отцом всю страну, знала каждую латку земли, каждое поселение. А потом… потом был раненый Янтарин в городском парке, погребальный костёр матери и… всё. Отец больше не подошёл, не взглянул, не пришёл ночью к кроватке, не прижал к себе и не увёз на другой конец света подальше от того хаоса, что творился в палаце долгие месяцы и годы. И сам не уезжал — похоронил себя в кабинете с министрами, даже тронный зал, где до этого восседал с женой, забросил. Забросил и дочку, разорвав все связи с умершей женой. Потом появилась Милли, тихая и нежная, совершенная противоположность Фионы. Совершенная противоположность всех предыдущих королев. Но укоренившиеся привычки короля не изменила — с Фелишей он так и не сблизился.

Принцесса расправила плечи, сморгнула воспоминания.

— Брр, мороз по коже от этого местечка. Давай разберёмся со всем поскорее и уберёмся. Как ты меня, кстати, нашёл?

Гельхен ухмыльнулся, прокрутил в руке уворованный у него ранее иззубренный кинжал. Потом подобрал тело и отконвоировал его к костру.

— Наткнулся на старого знакомого, когда ты не появилась через два часа. Оказывается, ты умеешь производить впечатление. Он с восторгом отзывался о юной особе, нападавшей на беззащитного с холодным оружием.

— Значит, этот старик не человек, — задумчиво кивнула Фелиша.

— С чего ты решила? — нахмурился наёмник.

Она удивлённо подняла глаза — сквозь недовольство в его голосе сквозила враждебность.

— Ты якшаешься только с нелюдями. Знаешь всё о мелкой нечисти, а она вся знает тебя и в один голос вспоминают твоё прозвище, помнишь забытые имена богов, а они в свою очередь не могут справиться с твоей не самой внушительной фигурой, даже наяды каким-то чудом умудрились вляпаться в долг обычному наёмнику. — Она взглянула на тело. — А вот человека ты убил не задумываясь.

— Тебя же защищал, — сквозь сжатые зубы процедил Гельхен.

Фелиша примиряюще дотронулась до его руки. Он вздрогнул, сцепил зубы, но глаз не поднял.

— Мне всё равно, кто ты…

…Они шли вялой растянувшейся процессией по пустоши, пока на горизонте не замаячила тёмная громада леса. Древнего и запущенного. Но даже тогда люди не прибавили шагу — ползли по выжженной земле подобно улиткам. На западе разгорался закат, багряными кляксами расплывавшийся на помятых латах воинов. Люди щурили глаза, прикрываясь от жарящего солнца, а тени от леса ползли вперёд. Вот первый ряд воинов оказался в теневых лапах вековых деревьев, шагнул в сумеречную зону второй и третий скрылся в густой тени вековечного леса.

Они не успели ступить на землю, смешанную с перепревшей прошлогодней листвой. Тихо загудела натягиваемая десятками сильных рук тетива, защёлкали предохранители арбалетов, глухо зазвенели мечи.

— Ну здравствуйте, люди добрые, заезжие, — возвестил звонкий, но мрачный голос. — Чего бродим, кого ищем?

Воины мгновенно ощетинились мечами и алебардами, сомкнувшись в плотный круг. Внутри кто-то злобно запыхтел.

— И тебе привет, бесплотный дух, — неприязненно буркнул предводитель — невысокий кряжистый мужчина с быстрыми настороженными глазами, безошибочно определивший откуда шёл голос. Он поднял широкое, заросшее чуть ли не до бровей лицо к кронам деревьев и тут же обнаружил нацеленную в нос алебарду.