Юлий Цезарь
Шрифт:
«DE BELLO GALLICO» И «DE REPUBLICA»
Цезарь вышел из войны против Верцингеторига с победой, но дискредитированный. Его слава завоевателя галлов и его репутация «единственного полководца» были скомпрометированы. За семь долгих и богатых событиями месяцев, пока продолжалась война с Верцингеторигом, Италия наконец поняла, что завоевание Галлии, возвещенное Цезарем в 57 году и утвержденное сенатом в 56 году, еще надлежит выполнить; и от прежнего полного доверия она перешла к столь же сильному скепсису, боясь, что Цезарь не сумеет довести до конца начатое предприятие. [378] Общество при демократах всегда судит о политике по ее успехам; и вследствие этого его суждение на этот раз не могло быть очень благоприятным для Цезаря. Никто не считался с тем, что в отличие от Помпея и Лукулла Цезарь сражался не против армий цивилизованных государств, находившихся в состоянии разложения, а против полуварварского народа, в котором еще живы были расовое чувство, любовь к независимости и военные традиции; что войны против больших армий являются детской игрушкой в сравнении с войнами
378
Ущерб, понесенный военной славой Цезаря из-за событий 53–52 гг., — не только предположение, являющееся вероятным благодаря стольким другим аналогичным историческим фактам, но подтверждается той легкостью, с какой поверили тогда в Риме слухам о понесенных Цезарем поражениях (см.: Cicero, F., VIII, 1,4) и о сильном недовольстве, охватившем его армию. См.: Plul., Pomp., 57; Plut., Caes., 29.
В то же самое время положение дел в Риме изменилось еще более опасным для Цезаря образом. Помпей теперь более не нуждался в Цезаре. В то время как кредит доверия у последнего падал, Помпей благодаря успеху своих репрессий сделался господином положения и привлек всех на свою сторону. Демократическая партия продолжала видеть в нем одного из своих вождей; консерваторы льстили ему и требовали только одного — чтобы он продолжал решительно идти по новому пути, на который ступил. В качестве проконсула после своего нового консульства он получил от народа без борьбы, по особому закону управление Испанией еще на пять лет с двумя новыми легионами, а сенат беспрекословно назначил 1000 талантов для содержания его легионов в течение ближайшего года. [379] В общем, Помпей с этих пор был так могуществен, что Цезарь не мог более рассчитывать иметь на него большое влияние. Консервативная партия снова воспряла духом, предвидя возможность разрыва между двумя друзьями и полный поворот в политике Помпея.
379
Dio, XL, 44; XL, 56; App., В. С, II, 24; Plut, Pomp., 55; Caes., 28.
Такое состояние общественного мнения сильно беспокоило Цезаря, чувствовавшего необходимость оспорить обвинения консерваторов против его галльской политики. В последние месяцы 52 года, [380] несмотря на свою занятость, он нашел время написать комментарии «De Bello Gallico» — популярную книгу, очень ловко составленную и предназначенную доказать широкой италийской публике, что Цезарь был храбрым генералом и что его галльская политика не была ни агрессивной, ни хищнической. С притворной скромностью он повсюду затушевал описание своей личности и своей роли. Он представил себя немного наивным носителем цивилизации, принужденным вопреки своему желанию начать войну вследствие вызова со стороны галлов и бывшим всегдашней жертвой их неблагодарности. Он набрасывает тень на самые важные обстоятельства своего завоевания, скрывает неудачи и преувеличивает успехи; но эти небольшие отклонения от истины делает очень ловко и нигде не позволяет уличить себя во лжи. Таким путем он старается внушить, что он победил и уничтожил множество врагов, но тщательно уклоняется от ответственности за самые невероятные данные: то он прочитал о них в таблицах, найденных в неприятельском лагере, [381] то они были переданы ему знающими людьми, [382] то он вкладывает их в уста произносящего речь врага. [383] Относительно добычи он говорит только о продаже рабов, хорошо зная, что ее не поставят ему в упрек. Он не упускает случая рассказать о стратегических маневрах, за которыми читателю, не знакомому с географией Галлии, следить было очень трудно. Он приводит много подробностей о сражениях и осадах, рассказы о которых могли нравиться мирным италийским буржуа, любившим воображать опасности и битвы, как любят их все, не бывавшие на войне.
380
Ученые согласны теперь признать, что Commentant de Bello Gallico были опубликованы в 51 году. Я думаю, вместе с Ниппердеем и Шнейдером, что они были уже закончены к началу 51 года и что, таким образом, они были написаны в последних месяцах 52 года, после окончания войны с Верцингеторигом, но раньше начала новых войн. Действительно, если бы они были написаны в 51 году и после войн этого года, то они содержали бы в себе рассказ и о них.
381
Напр., Caesar, В. G., I, 29.1
382
Ibid., II, 4.
383
Ibid., VII, 77.
Сочинение было написано с быстротой, изумившей друзей Цезаря. [384] Оно потребовало, вероятно, не более двух месяцев для своего завершения и должно было подготовить почву для письма, которое в начале года Цезарь намеревался послать сенату с просьбой о продолжении своего управления до 48 года, по крайней мере в трансальпийской Галлии. Но рассказ, довольно спокойный в первых книгах, становится торопливым и возбужденным по мере приближения к концу. Цезарь должен был спешить рассказать о войне с Верцингеторигом, потому что готова была начаться новая война. Знать Галлии, уцелевшая в прошлом году, старалась поднять восстание, и взрыв его уже произошел на севере и на западе страны. Войне, казалось, не будет конца. Цезарь в бешенстве не хотел на этот раз даже дожидаться весны и в середине зимы послал свои легионы в страну восставших битуригов с приказанием грабить, резать и жечь. Потом он вступил в страну корнутов, также вновь восставших под начальством Гутуатра, и здесь произвел такие же дикие опустошения.
384
Hirtius, В. G., VIII, praef.
В Риме, напротив, год начался довольно мирно. Репрессии Помпея успокоили безумие насилия, охватившее Рим в прошлом году. Сторонники Клодия держались так же спокойно, как простые люди и члены политических фракций. Самые дерзкие агитаторы исчезли, и вместе с этим, как обычно бывает, утих и тот приступ недовольства, которым было охвачено в прошлом году все общество. Многие начали заступаться за изгнанников, и Цицерон вел переговоры с друзьями Милона, чтобы постараться спасти по крайней мере его наследственное имение, назначенное к продаже с аукциона. Устроили так, что имение фиктивно было куплено за минимальную сумму вольноотпущенником жены Цицерона Филотимом за счет Милона. [385] В общем, времена наступили более спокойные, и в марте сенат собрался, чтобы заняться провинциями, особенно Киликией и Сирией, куда парфяне уже в 52 году совершили набег с целью отомстить за вторжение Красса. Кассий, бывший только квестором, но командуя как проконсул, довольно легко отразил нападение. Но в 51 году ожидалось новое вторжение, и нужно было послать туда высшего магистрата. Так как по закону, утвержденному в прошлом году, быть проконсулом или пропретором можно было только лицам, бывшим консулами и преторами пять лет тому назад, то следовало внести в бюллетени имена всех бывших магистратов, которые не управляли еще провинцией после своего консульства или претуры, опустить эти бюллетени в урну и определить по жребию кандидатов. Каприз судьбы назначил Сирию Бибулу, товарищу Цезаря по консульству, а Киликию — Цицерону. [386]
385
Клеветники Цицерона хотели видеть в этом деле интригу, которой там не было. Места у Цицерона (., V, 8, 2; F., VIII, 3, 2) мне кажутся очень ясными: дело идет о фиктивной покупке имений Милона, совершенной Филотимом по соглашению с Милоном и его друзьями для того, чтобы спасти эти имения. В общем, Милон благодаря бескорыстной поддержке Цицерона выкупил свои имения за минимальную сумму. Интрига была позднее, — когда в бытность Цицерона в Киликии Филотим старался заставить признать себя действительным владельцем части имений к ущербу для Милона. Отсюда беспокойство Цицерона, боявшегося, как бы его не стали подозревать в недостатке верности и в сговоре со своим вольноотпущенником.
386
Plut., Cic, 36.
Цицерону это было очень неприятно. [387] Он только что окончил «De Republica» и мечтал о других работах, почти всецело отказавшись от политики, чтобы посвятить себя наукам. Его честолюбие влекло теперь сделаться не великим государственным деятелем, а великим писателем. И вот его, человека пера, а не меча, созданного, скорее, для библиотек, чем для полей битв, слепая
судьба посылала в глушь империи вести войну против врага, уничтожившего одну из самых больших римских армий! Но человек, сурово порицавший в «De Republica» гражданский эгоизм и стремление отказываться от общественных должностей, мог ли дать пример этого эгоизма, отказываясь от первой предложенной ему должности и при таких тяжелых обстоятельствах? Это было бы сильнейшим противоречием. С другой стороны, принять провинцию побуждали его и мотивы менее возвышенного своейства. Положение с его состоянием из-за многочисленных долгов, с которыми ему не удавалось расплатиться, было тяжелым. Хотя в этот и предшествующий годы он получил два наследства, так как два друга вспомнили о нем в своих завещаниях, [388] финансовое его положение было еще далеко не блестящим. Если бессовестный человек, управляя провинцией, мог накопить огромное богатство, то человек честный мог сколотить там лишь небольшое состояние. И Цицерон решил принять проконсульство.387
Cicero, F., III, 2, 1; ., V, 2, 3.
388
Lichtenberger, De Ciceronis re privata, Paris, 1895, p. 48.
Он просил сопровождать себя брата Квинта, вернувшегося из Галлии, и своего друга Гая Промптина, более его опытных в военном деле. Потом он выбрал среди своих рабов и вольноотпущенников тех, которые могли помочь ему в управлении провинцией: секретарей, в том числе одного из вольноотпущенников, своего тезку Марка Туллия, [389] и молодого раба Тирона; курьеров, которые должны были отвозить его письма в Рим и привозить на них ответы; носильщиков для путешествия; слуг, которые должны были, опережая его на один переход, снимать для него и для его свиты квартиры в городах, где он мог бы останавливаться. Он вступил в переговоры с одним из предпринимателей, дававших внаем губернаторам вьючных животных, необходимых для перевозки их багажа. [390] Он приказал погрузить на них свой багаж, багаж своей свиты, амфоры, наполненные золотой монетой, составлявшей ту сумму, которую эрарий отпустил ему для управления провинцией. [391] Он нанял рабов, необходимых для охраны этого сокровища во время путешествия, поручил Целию доставлять ему подробные известия обо всем, что будет происходить в Риме, и отправился в путь, увозя с собой Квинта с его молодым сыном [392] и оставляя его жену в Италии. Квинт без огорчения покидал свою жену Помпонию, сестру Аттика, женщину истеричную и вздорную, которая постоянно устраивала ему сцены. [393]
389
Cicero, F., V, 20, 1.
390
Aul. Gell., XV, 4.
391
Место из Авла Геллия (XV, 12) указывает нам, что деньги часто перевозились в амфорах.
392
Cicero, ., V, 1, 3; Schmidt, В. W. С, 73.
393
См. рассказ о подобной сцене у Цицерона (., V, 1).
Перед своим отъездом Цицерон увидел, что небольшая группа непримиримых консерваторов возобновила свои враждебные выходки против галльского проконсула. Хотя отношения между Помпеем и консерваторами с каждым днем становились все сердечнее, Помпей, после своего консульства снова удалившийся от политики, нисколько не был ответствен за эти враждебные действия против своего прежнего тестя. Он был тогда в Южной Италии, и никто не знал его мыслей о политическом положении. Цицерону, который по пути должен был видеться с ним, поручили разузнать их. [394] Но враги Цезаря даже без помощи Помпея стали смелее, ибо войне в Галлии, несмотря на ужасные опустошения, не видно было конца. Амбиориг, Коммий, Луктерий снова взялись за оружие; восстали белловаки, атребаты, кадурки, велиокассы, авлерки и сеноны. Цезарь напрасно поражал Галлию жестокими ударами; он напрасно засек до смерти в присутствии легионов Гутуатра, вождя корнутов; напрасно приказал отрубить руки всем пленным в Укселлодуне.
394
Cicero, F., Vin, 1, 3.
Эти ужасные войны истощали Галлию, но нисколько не успокаивали Рим, и нация не питала к Цезарю прежнего доверия. Порочащие его слухи, усердно распускаемые его врагами, ежеминутно распространялись по Риму. Однажды, например, говорили, что Цезарь потерял один легион и всю свою кавалерию; в другой раз, что, окруженный белловаками, он находится в отчаянном положении. [395] К тому же в этот момент Цезарь совершил очень важную ошибку, щедро рассыпая по Италии и Империи добычу, которую он захватил в Галлии в этом году и во время войны с Верцингеторигом. [396] Чувствуя, что падает в глазах общественного мнения, он старался укрепить свое влияние безумной расточительностью. Он щедро давал в долг всем задолжавшим сенаторам. Он удвоил жалованье солдатам и дошел даже до того, что делал подарки рабам и вольноотпущенникам римских знатных лиц, чтобы иметь в их домах друзей или шпионов. В память своей дочери Юлии он устроил народу колоссальный банкет, который доставил много денег мясникам и всем торговцам съестными припасами. Он делал подарки греческим городам. Он послал в качестве подарка восточным царям тысячи галльских пленных. Он пользовался и злоупотреблял прерогативами legis Vatiniae, чтобы предоставлять права гражданства вольноотпущенникам всех стран и увеличивать число расположенных к нему избирателей. [397] Но теперь, при падении его престижа, эта крайняя дерзость, с которой он подкупал людей, лишь увеличивала недовольство против него. [398]
395
Ibid., 1, 4.
396
См.: Dio, XL, 43. Он упоминает не о правильной подати, наложенной на Галлию, по словам Светония (Caes., 25), но о чрезвычайных контрибуциях, наложенных вследствие войны.
397
Sueton., Caes., 26–28.
398
Ibid., 28.
Особенно негодовали на то, что он предоставляет стольким людям звание римского гражданина. Поэтому, когда в апреле в сенате рассматривали его просьбу о продлении ему срока командования в трансальпийской Галлии до 1 января 48 года, один из двух консулов, Марк Клавдий Марцелл, без колебаний открыто выступил против этого, хотя другой консул, Сервий, человек более благоразумный, старался удержать его. Знатный человек, любивший пышность, имевший состояние, ум, образование и не имевший нужды, подобно разорившейся знати, зарабатывать деньги политикой, Марцелл мог в течение нескольких лет позволять себе роскошь действовать в качестве аристократа древнего образца: подчеркивал свои вышедшие из моды претензии непримиримого консерватора на манер Катона и всегда выказывал презрение к Цезарю, ложному идолу народного поклонения. Подобный человек не мог упустить удобного случая скомпрометировать народную партию, обличая ее вождя. Он действительно предложил не только отвергнуть просьбу Цезаря, но даже аннулировать права гражданства, данные Цезарем жителям Кома (совр. Сото). [399]
399
Порядка этих обсуждений, подготовивших великое столкновение партий, нельзя установить по путаным рассказам Аппиана (В. С, II, 25–26) и Светония (Caes., XXVIII), но, к счастью, у нас есть сообщение Цицерона. В письме к Аттику (Cicero, ., V, 2, 3) он говорит, что 8 мая он не знал, как Цезарь принял auctoritas praescripta сената по поводу транспаданцев. Очень вероятно, что Цицерон здесь упоминает о предложении, сделанном, согласно Светонию (Caes., XXVIII), Марцеллом: ul colonis quos rogatione Vatinia Novumcomum deduxisset, civitas adimiretur. Аппиан, напротив, ничего не говорит об этом предложении и довольствуется рассказом о грубости, с какой Марцелл выступил против жителей Кома. Эта грубость была, очевидно, следствием борьбы, вызванной этим предложением. Заседание, следовательно, происходило в апреле, и мне кажется вероятным, что это было именно то заседание, на котором присутствовал Цицерон (F., IV, 3, 1) и где он слушал умеренные советы Сервия. Аппиан, с другой стороны (В. С, II, 25), до случая с команцами упоминает о сенатском заседании, на котором была отвергнута просьба Цезаря о продлении его начальствования. Светоний не упоминает об этом предложении, но по порядку, которому следует Аппиан в своем рассказе, я склонен думать, что это последнее обсуждение происходило до случая с команцами и, следовательно, вероятно, в то же самое время, что и обсуждение предложения по поводу гражданства жителей Кома. Оба обсуждения были только поводом к нападкам на Цезаря. И таким образом, еще более понятны благоразумные советы Сервия.