Юрод

По дороге Серов время от времени вспоминал темный закуток, и ему чудилось: там, в закутке, в самом темном углу шевелится, вздувается, сонно вздрагивает, готовится проорать на всю больницу черный петух с седым оплечьем, с неестественным громадным, вощано-прозрачным клювом... "Юро, юро, юро...
– клекотал ему вслед петух.
– Юро, юро..." И вот теперь, выскочив из грязной, а когда-то салатной легковухи и сидя на земле, рядом с одной из подмосковных станций, Серов припоминал этот несшийся из закутка, еле сдерживаемый клекот сошедшего с ума петуха. Вспоминал петушиные утренние и вечерние крики, и ему казалось: это не он, Серов, вспоминает и вызывает в своем воображении петуха - петух, петух поселился у него в мозгу, над темечком, у виска...

Листы доктора Воротынцева Лист №30 Побег Серова удался. Пока возвратилась инсулиновая сестра, пока два часа искали Серова в больнице, пока думали-гадали сообщать Хосяку или ждать окончания поисков - листочки мои уехали... Пишу теперь просто для себя, для удовольствия.

Ну и еще, чтобы подразнить Хосяка, ежели он когда-нибудь до них доберется.

Читай, вор, читай!

Лист №31 Переполох! Побег вызвал переполох страшный. Хосяк и Калерия в тот же день вернулись с дачи. Целый вечер совещались с Глобурдой. При этом Глобурда гневался, что-то кричал. Хосяк смеялся. Калерия Глобурду о чем-то упрашивала.

"Телетеатр" на время прикрыли. Долго у себя, на втором, допрашивали Академа. Тот выскочил из кабинета в слезах, в панике кричал: "Нет! Нет! Не забирайте меня! Я все сделал как надо! Все!" Видно, Хосяк пригрозил положить Академа в больницу.

Про листки мои пока не знают. Когда вычислят, будет поздно... Чего это они так всполошились?

Лист №32 Вычислили. Вчера полдня искали листки. Сегодня Хосяк вызвал меня к себе.

Стращал, угрожал, думал - буду запираться. Но поезд уже в Москве, и листки отосланы по указанному адресу! Поэтому запираться я не стал... Сказал все. И о листках, и о лекарствах, и о театре, и об исчезающих и возвращающихся волонтерах. Хосяк потемнел, выслал меня вон...

Может, я переборщил? Не надо было так сразу... Но за одну минуту страха, разлившегося по длинному холеному лицу Хосяка, за одну тайную судорогу, продернувшую тело этого мерзавца я, пожалуй, отдал бы и жизнь! Но, кажется, и отдавать не придется. Есть кое-какие мыслишки, есть...

Лист №34 Этот лист уничтожу сразу же, как сделаю запись. Делаю ее только для систематизации мыслей.

Итак. Если разобраться, война сумасшедших и юродов у нас подготовляется. Из скорбного дома (и не только, видимо, из нашего) выпускают параноиков, шизофреников, психастеников для того, чтобы уничтожать нормальных, "чистых сердцем". Т.е. "идиотов" - в том смысле, который придавал этому слову Достоевский. Выпускают, чтобы сделать все наше время сумасшедшим! Внести в него бред "присвоения" и бред "высокого происхождения", бред "отрицания" и бред "преследования", бред "антагонистический", бред депрессивный, бред "ущербности"!

Сумасшедшие эти и те, кто ими управляет, хотят уничтожить все святое, пристойное, честное! Хотят уничтожить саму чистоту мысли, чистоту слова, чистоту помысла! В частности, и юродство уничтожить хотят...

Кстати. Нужно отметить. Юрод - категория моральная, а вовсе не медицинская, как утверждает Хосяк. Юродство - вовсе не "клоунизм" из учебника психиатрии!

Имморализм юрода - теснит ханжескую, мелочную и уродскую "моральность". Попирает стяжательство и гордыню, ростовщичество и наглую рекламу, его выхваляющую...

Лист №34-а Хосяк что-то готовит. Меня опять взяли в инсулинную! После первого же введения инсулина я впал в коматозное состояние, в шок. Видимо, доза была очень большой.

И это как назло тогда, когда я понял окончательно, кого и зачем посылает Хосяк за стены больницы и с чем эти люди возвращаются.

Лист №34-б Бесы - это люди, прошедшие спец. мед. обработку.

Лист №35 Вчера и сегодня - снова два шока, две комы.

Лист №36 Еще три шока. В один день... Неслыханно! Странно, но сердце выдержало. Вечером приходил Хосяк. Мило поговорили. Чего я вообще к нему привязался? Он, похоже, кое в чем раскаивается. А больные... Так ведь все неизведанное не без крови, не без боли дается. И им, больным. И нам, медикам...

Лист №37,8 Сегодня сахару дали мало. Скоты! Надо есть, есть, есть! Углеводы снабжают мозг.

Нилыч обещал втайне от медсестер подарить коробочку рафинаду. Лапушка! Сегодня неожиданно заболел доктор Глобурда. Говорят - инсульт. Странно. Я всегда думал, что он без головы. Дисморфофобия? Боязнь уродства тела? У него? У меня?

Лист №39,9 Конечно же, у меня острый галлюциноз! Больные никуда не исчезали, по ночам с пятнами крови на подбородке не являлись. Никакие они не "волонтеры смерти".

Просто бред... Петух - вполне нормальный. Ну, делирий в крайнем случае у него.

Споили больные петьку... Так и Нилыч говорит. Цыпа... Цыпа... Сахару... Са...

Лист 400 Афанасий Нилыч... Калерия Львовна... Душечки!.. Сахарку принесли! Славно...

Лист №40000,01 Аф. Нил. куда-то собирается уезжать. Двадцатая кома. Сахару ем от пуза! Афнил - мировой парень, больница - рай! Дома жить больному старому человеку - глупость!

Трется Академ здесь. Шиш ему, шиш! А рядом еще кто-то. Кыш отсюда, хвостатый!

Лист просто Вокруг сад райский! Петушки-курочки курлычут, квохчут. Гузки повыставили! Детки малые ходят, тоже попками сверкают. Пузанчики! Ко мне! Ко мне! Вот опять пришли, сахарку принесли. Цып-цыпа-цып...

Лист больничный Чай с сиропом: пью, пью, пью... И вмещается. Куда? Неясно. Но все одно: рай, рай... Блаженство... Благо... Бла...

*** Пошатывающийся, отяжелевший от сахарного сиропа и инсулина, беспечный и дурашливо-веселый, вышел маленький китаец Воротынцев на крыльцо 3-го медикаментозного.

Домой его отпустили нежданно-негаданно. Отпустили, не дожидаясь даже контрольного тридцатого шока. Но и незачем было действия остальных шоков ожидать! Маленький китаец изменился бесповоротно. Прекратил он сетовать на судьбу, перестал думать о лекарствах и их воздействии, Хосяка называл и про себя и вслух не иначе как Афанасий Нилыч, вором его более не считал, за медицинскую безграмотность не упрекал вовсе... О Серове, вывезшем дней десять назад в Москву исписанные мелко листки, Воротынцев старался не вспоминать совсем, о юродстве и прочей чуши - забыл, о причинах собственного грубо и подозрительно оборванного леченья - думать не думал...

Маленький китаец стеснительно улыбался, перекладывал из руки в руку узелок с чисто выстиранной зимней курточкой и носками.

"Оголижопупожилого... Оголижо... голижо..." - радостно скандировал он придуманный несколько часов назад палиндром-перевертыш.

Вдруг за спиной Воротынцева со слабым треском - как автоматический зонтик - раскрылись, а затем легко шумнули в воображении сразу нарисовавшиеся широкими крылья. Послышался то ли птичий клекот, то ли озабоченное старушечье бормотанье.